-- Ах! Симон, зачем я вас люблю? -- воскликнул мой хозяин. -- Не моя в том вина, что я в таком состоянии... Я не могу больше жить. Мои мысли путаются. Я испытываю ужасные муки. Это глупо, безумно, гадко; но меня наполняет одно желание -- владеть вами, иметь вас... Мне кажется, что если бы вы стали моей любовницей, я был бы тотчас исцелен... я также уверен, что потом полюбил бы вас еще сильнее. Вы видите, я чистосердечен, искренен. Я сознаю мое плачевное положение и знаю, что меня может спасти; я не могу предвидеть, что будет потом... Но, Симон, я несчастен!
-- Да, друг мой, вы очень несчастны, и я вам сочувствую от всего сердца. Сколько зла приносит любовь!
-- Вы никогда не испытывали этих страданий? -- спросил мой хозяин.
-- Нет. И я их страшусь. Я делаю все, чтобы не знать их...
-- Они разбивают, разрывают на части, сжигают... Кажется, что тысячи животных царапают, кусают твой мозг... Лихорадка меня убивает!.. Я думаю, Симон, что было лучше всего покончить самоубийством. Это значит сразу отделаться от всего...
-- Вы меня не любите, если хотите мне причинить такое горе? -- прошептала Симон. -- И я приду к вам, не имея надежды быть вам полезной? Вы не найдете большей признательности. Какая благодарность... Знайте, что если я и не буду вашей любовницей, то я себя скомпрометирую так, как будто я буду ею.
-- Я вас люблю! Я желаю вас поцеловать, -- сказал он.
Она подставила ему щеку.
-- Целуйте. Я очень довольна, что вы меня целуете... Я вас очень люблю.
Она села около него на меня, ничуть не страшась ужасной кушетки, ставшей роковой для стольких добродетелей. Она взяла его руки, ласкала его, как ребенка, и начала говорить с ним материнским или, скорее, братским тоном: