Ла-Гарнъ въ своемъ "Лицеѣ" и, вслѣдъ за нимъ, многіе другіе, желая запятнать его, совершенно неправильно называютъ его именемъ "секты". Гдѣ нѣтъ полной общности доктрины, нѣтъ какого-нибудь "credo", политическаго, религіознаго или философскаго, тамъ нѣтъ и настоящей секты. А у энциклопедистовъ никогда не было ничего подобнаго. Въ религіи одни изъ нихъ деисты, другіе атеисты, а что касается до самой "энциклопедіи", то о ней можно сказать, какъ Дидро говорилъ о Жанъ-Жакѣ, что она переходитъ "отъ атеизма къ колокольному звону". Для Дидро Вольтеръ "святоша", а для Гельвеція "безбожникъ". Гольбаха Гриммъ называлъ капуциномъ-атеистомъ, а о Руссо именно потому не приходится много говорить въ связи съ "энциклопедіей", что онъ и въ религіи, какъ и во многомъ другомъ, осмѣлился "составить особую шайку". Даламберъ совершенно правъ, говори, что если въ чемъ можно упрекнуть философовъ, то ужъ никакъ не въ однообразіи ихъ философскихъ системъ.
Было-ли больше единства въ ихъ взглядахъ на формы правленія? Припомнимъ, что во всей "Энциклопедіи" мы не могли отыскать настоящей политической доктрины. Мы согласимся тогда, что въ нихъ съ перваго же взгляда поражаетъ не сектантскій духъ, въ истинномъ смыслѣ этого слова, а именно то, за что ихъ упрекалъ Маллэ дю Панъ, -- "анархія мнѣній".
Въ одиннадцатой главѣ "Книги Бытія" сказано: "И сказали они: придите, построимъ башню, чтобы вершина ея достигла до небесъ. Но Господь спустился къ нимъ и сказалъ: "смѣшаемъ языки ихъ такъ, чтобы ни одинъ изъ нихъ не понималъ, что говоритъ сосѣдъ". Эта надменная башня, грозящая небесамъ, есть прообразъ энциклопедіи. Здѣсь также "каменьщики", какъ называлъ Вольтеръ своихъ сотрудниковъ, говорятъ на разныхъ языкахъ. Стоитъ только вспомнить многочисленныя противорѣчія большого словаря. Въ такой вавилонской башнѣ, конечно, не могла поселиться никакая секта. Какого рода общеніе могли бы имѣть между собой члены такой секты, напримѣръ, протестантъ де-Жокуръ и аббатъ Ивонь, или аббать Малэ и нечестивый Гольбахъ?
Значитъ-ли это, что между теми, кого называли однимъ общимъ именемъ энциклопедистовъ, не было совсѣмъ ничего общаго. Напротивъ, -- но вотъ что слѣдуетъ подразумѣвать подъ этимъ общимъ наименоватемъ: "Въ 1760 г., -- писалъ Лакретень, -- у единомышленниковъ не было никакого центра, они постоянно разъединялись и никогда не сходились на одной цѣли. А въ слѣдующемъ году (1761 г.) создался такой центръ, -- эта была "Энциклопедія". И ея сотрудники, вопреки указаннымъ выше разногласіямъ, всѣ сходились на одной общей цѣли. Этой цѣлью была война сначала скрытая и коварная, потомъ, по мѣрѣ того, какъ все кругомъ становилось смѣлѣе, болѣе открытая война со всѣми злоупотребленіями и съ тѣми, кто ихъ защищаетъ, находя въ нихъ выгоду для себѣ.
Итакъ, между энциклопедистами создавалась все большая общность не догматовъ и положительныхъ доктринъ, а стремленія и недовольства. Они сгруппировались вокругъ изданія, общее направленіе котораго не возбуждало сомнѣній, чтобы вмѣстѣ бороться противъ всѣхъ привилегированныхъ классовъ. Если это и не секта, то, конечно, это партія, такъ какъ смыслъ партіи прежде всего въ борьбѣ съ общимъ врагомъ. Они совсѣмъ не сходятся въ томъ, во что вѣрятъ, но зато совершенно сходятся въ томъ, что желаютъ уничтожить или преобразовать. "Люди держатся своей партіи, -- говоритъ Жанъ-Жакъ, -- не по привязанности, а тѣмъ болѣе не изъ уваженія къ ней, но только изъ ненависти къ противной партіи". Теперь, -- говорилось на общемъ съѣздѣ католическаго духовенства въ 1775 г., -- невѣрующіе, "раздѣленные въ объектахъ своей вѣры, сходятся въ мятежномъ отношеніи къ авторитету традиціи".
Итакъ, на лицо два лагеря: съ одной стороны -- энциклопедисты, съ другой -- тѣ, съ кѣмъ они сражаются, или кто съ ними сражается и кого мы называемъ анти-энциклопедистами, какъ это было принято въ XVIII вѣкѣ. Попробуемъ сначала охарактеризовать партію энциклопедистовъ.
Они не были, особенно вначалѣ, хорошо организованы и мы указывали причину этого. Многіе сотрудники "Энциклопедіи" не знали даже своихъ товарищей, разбросанныхъ по всей Франціи. Большинство сотрудниковъ, -- говорилъ Гриммъ, -- даже не знаютъ другъ друга въ лицо. "Мы одиноки", -- прибавлялъ не безъ огорченія самъ Дидро. Безъ сомнѣнія, нѣкоторые изъ тѣхъ, кто жилъ въ Парижѣ, видѣлись въ опредѣленные дни въ нѣкоторыхъ, наиболѣе извѣстныхъ, салонахъ. Такъ, у "метръд'отеля философіи", барона Гольбаха, говорилось все, что угодно и какъ угодно. Но тутъ-то они и переставали понимать другъ друга. Послѣ обильнаго ужина, разногласія, о которыхъ мы говорили, проявлялись рѣзче и вызывали споры среди гостей, дѣлавшихся послѣ шампанскаго экспансивнѣе и правдивѣе. Ихъ шумныя пренія меньше всего наводили на мысль о заговорѣ или о знаменитомъ "шабашѣ", приводившемъ въ ужасъ г-жу Жофрэнъ. "Не слѣдуетъ думать, -- говоритъ Мореллэ, -- что въ этомъ чисто-философскомъ обществѣ (у барона Гольбаха) всѣ раздѣляли взгляды Дидро. Насъ тамъ было не мало теистовъ, и мы нисколько не стѣснялись и защищались изо всѣхъ силъ".
Къ тому же была еще одна важная причина, почему въ лагерѣ энциклопедистовъ не было согласія; они были литераторы и, слѣдовательно, скорѣе готовы были разорвать другъ друга, чѣмъ помогать одинъ другому. "Ихъ нельзя обвинять во взаимномъ согласіи", -- признается Даламберь. Напротивъ, они очень часто ссорятся, иногда съ трескомъ наносятъ другъ другу "смертельныя раны", -- какъ обвиняютъ одинъ другого Дидро и Жанъ-Жакъ, и готовы даже разсказывать всему свѣту о мелочныхъ причинахъ своихъ бурныхъ ссоръ. Дидро очень искусно описалъ вамъ всѣ мелкія язвы, злословіе, низменную зависть, царившія въ монастырѣ его "Монахини". Почти тоже самое творилось въ "монастырѣ Вольтера", какъ иронически говорилъ Монтескьё. Такъ напримѣръ, каждый, въ пику сосѣду, хвалилъ свою спеціальность. Дидро съ коварнымъ удовольствіемъ отмѣчалъ, что геометрія, а съ ней и Далижберъ, пошли на пониженіе въ 1768 г. и понемногу уступали мѣсто естественнымъ наукамъ и физикѣ, которыми онъ самъ съ успѣхомъ занимался. Зато геометръ Кондорсе подавлялъ своимъ презрѣніемъ физиковъ и ихъ науку.
Слова становятся еще рѣзче, когда можно унизить не спеціальность, а самый талантъ дорогого коллеги. Мы видимъ, что думалъ и что говорилъ, при закрытыхъ дверяхъ, о своихъ сотрудникахъ Вольтеръ. А вотъ что писалъ своимъ иностраннымъ корреспондентамъ Гриммъ, т.-e. въ данномъ случаѣ эхо Дидро, о Даламберѣ: "Это надменный и тщеславный педантъ, который умѣетъ только говорить: "Я показалъ, я проникъ, я открылъ". А Мармонтель?-- "Это деревянный человѣкъ; когда его толстые пальцы берутся за хрупкія вещи, у меня морозъ по кожѣ идетъ".
Вольтеръ, знавшій свои міръ, находилъ, что литераторы "также злы, какъ и попы" и, конечно, также лицемѣрны, такъ какъ ему больше чѣмъ кому-нибудь друзья и кадили, и завидовали. Мульту, живниввь Парижѣ въ кругу философовъ, писалъ въ маѣ 1778 г.: "Вольтеръ умираетъ. Литераторы въ восторгѣ, что кончается человѣкъ, до такой степени стѣснявшій ихъ". Когда онъ умеръ, они должны были испустить такой-же вздохъ облегченія, катъ и Коллэ, который однако былъ врагомъ ихъ всѣхъ: "Наконецъ-то мы увидимъ республику"!