— Увы, сударыня, — сказал он, — я вижу, что вы очень любите меня, и глубоко тронут; но моя любовь еще прекраснее!
— О, как это верно! Как верно то, что ты говоришь! Я предпочитаю твое пренебрежение самым нежным словам короля. О, я люблю впервые, впервые в жизни, клянусь тебе!
— А короля? Значит, вы не любите короля, сударыня?
— Нет!
— Но он-то вас все еще любит!
— Господи! — воскликнула Анна, пристально глядя в лицо Асканио и сжимая его руки. — Господи, как я была бы счастлива, если б ты ревновал меня! Тебе неприятна мысль о короле, не правда ли? Послушай, до сих пор я была для тебя герцогиней, богатой, важной, могущественной, готовой ради тебя разметать королевские короны и низвергнуть троны. Может быть, тебе больше нравится бедная, простая женщина, живущая уединенно, вдали от общества, в скромном белом платье, с полевыми цветами в волосах? Может быть, она тебе больше нравится, Асканио? Тогда покинем Париж, свет, двор. Уедем, укроемся в каком-нибудь уголке твоей Италии, под дивными приморскими соснами, близ твоего прекрасного Неаполитанского залива. Я твоя, я готова следовать за тобой! О Асканио, Асканио, неужели не льстит твоей гордости, что я пожертвую ради тебя коронованным возлюбленным?
— О сударыня! — отвечал Асканио, чувствуя, как его сердце невольно тает в жарком пламени ее великой любви. — Сердце у меня очень гордое и требовательное: вы не можете подарить мне свое прошлое.
— „Прошлое“! О, как все мужчины жестоки! „Прошлое“! Да разве несчастная женщина должна отвечать за свое прошлое, когда почти всегда обстоятельства сильнее ее, а они-то и составляют прошлое. Представь себе, что вихрь унесет тебя в Италию; пройдет год, два, три, и ты возвратишься, и неужели ты будешь сердиться на свою любимую Коломбу, когда узнаешь, что она повиновалась воле родителей и вышла замуж за графа д’Орбека? Неужели ты будешь возмущен ее добродетелью? Ужели покараешь за то, что она подчинилась одной из заповедей Господних? А представь себе, что твой образ изгладился из ее памяти, будто она и не знала тебя; что, истомившись тоской, подавленная горем, забытая на миг Богом, она захотела познать радости, рай, называемый любовью, врата которого перед ней закрыты; что она полюбила другого, а не мужа, которого не в силах была любить; что в минуту восторженного самозабвения она подарила свою душу избраннику, — неужели эта женщина будет потеряна в твоих глазах, обесчещена в твоем сердце? И этой женщине уже нечего надеяться на счастье, потому что ей уже нельзя отдать свое прошлое в обмен на твое сердце? О, повторяю, какая это несправедливость, какая жестокость!..
— Госпожа герцогиня…
— Откуда тебе знать — может быть, это история моей жизни? Выслушай же меня и поверь мне. Повторяю, моих страданий довольно было бы на двоих. Так вот! Бог прощает страдалицу, а ты не прощаешь. Ты не понимаешь, что величественнее, прекраснее подняться из пропасти после падения, чем пройти вблизи пропасти, не видя ее, с повязкой счастья на глазах. О Асканио, Асканио! А я-то думала, что ты лучше других, потому что ты моложе, потому что ты прекраснее…