Повесть для охотников.
То, что я хочу разсказать вамъ теперь, будетъ не романъ, не повѣсть, не драма, а просто воспоминаніе молодости, одно изъ происшествій, которыя встрѣчаются ежедневно. Если мой разсказъ немножко разукрасится, то это не отъ таланта романиста, не отъ искусства историка, а единственно отъ необыкновеннаго характера героя. Скажемъ прежде всего, что герой нашъ былъ простой лѣсничій.
Я родился въ странѣ прекрасной и полной дичи. Отецъ мой, страстный охотникъ, еще въ дѣтствѣ вложилъ мнѣ въ руки ружье, и я двѣнадцати лѣтъ былъ уже прекраснымъ браконьеромъ.
Говорю "браконьеромъ", потому-что долженъ былъ стрѣлять всегда исподтишка. Я былъ еще молодъ, и потому не могъ получить право носить оружіе, и не былъ столь важенъ, чтобъ получать приглашенія отъ людей, имѣющихъ это преимущество; наконецъ, инспекторъ лѣсовъ, въ Вилье-Коттрѣ человѣкъ превосходный, который былъ моимъ родственникомъ и котораго дружбу я никогда не забуду, нашелъ, что для моей будущности гораздо-полезнѣе изъяснять "Георгики" и "Viris", нежели убивать кроликовъ или стрѣлять куропатокъ, и потому строго запретилъ всѣмъ лѣсничимъ безъ особеннаго его позволенія пускать меня охотиться въ его участкахъ.
Однакожь, такія предосторожности не помѣшали мнѣ заниматься ремесломъ браконьера. Матушка, вполнѣ раздѣлявшая мнѣнія инспектора и боявшаяся безпрестанно всякаго несчастнаго случая, держала мое ружье взаперти и выносила его только въ торжественные дни, въ тѣ дни, когда самъ господинъ Шоленъ (такъ звали инспектора) приходилъ къ намъ и, какъ-бы въ награду за недѣльное прилежаніе, говорилъ мнѣ: "Пойдемъ, мой другъ Дюма, въ дорогу, но не забудь: это только сегодня, и то за хорошій отзывъ аббата". Ахъ! такіе дни были для меня великими праздниками... Я надѣвалъ тогда свои охотничьи сапоги, брюки и куртку, перекидывалъ черезъ плечо легкое одноствольное ружье моего отца и гордо бокъ-о-бокъ шелъ вдоль города съ охотниками, сопровождаемый лаемъ собакъ и желаніями нашихъ сосѣдей, которые провожали насъ взорами, стоя у дверей домовъ своихъ.
Но такое разрѣшеніе случалось не чаще, какъ разъ въ мѣсяцъ, и потому я, въ-продолженіе остальныхъ двадцати-девяти дней, находилъ иногда средство замѣнять свое ружье, бывшее взаперти, другимъ оружіемъ собственнаго изобрѣтенія. Это былъ длинный пистолетъ временъ Лудовика XIV, къ которому я придѣлалъ ложе. При наступленіи вечера, ложе клалъ я въ карманъ, а стволъ пряталъ подъ куртку. Взявъ потомъ, для устраненія всякаго подозрѣнія, въ руки серсо или воланъ, я невинно выходилъ на границу лѣса. Тамъ, бросивъ игрушки въ-какой-нибудь уголъ, забирался въ ровъ, ложился на брюхо, заряжалъ пистолетъ и дожидался...
Если кроликъ по неосторожности выходилъ на свободу и былъ отъ меня въ двадцати или тридцати шагахъ, то могъ навѣрное считать себя погибшимъ. Если, вмѣсто кролика, являлся заяцъ, съ нимъ случалось то же самое.
Разъ вышла дикая коза, и я подкараулилъ ее такъ же хорошо, какъ подкарауливалъ зайцевъ и кроликовъ.
Различнаго рода дичью дарилъ я своихъ пріятелей, а они, съ своей стороны, вѣроятно, желая, чтобъ подобные подарки продолжались, снабжали меня свинцомъ и порохомъ.
Сверхъ-того, нужно сказать, что почти всѣ стражи прежде охотились съ моимъ отцомъ и хорошо помнили его щедрость. Что же касается до другихъ, то они также служили подъ его вѣдомствомъ и по его протекціи попали въ лѣсничій.