Грифус проревел в бешенстве:
-- Ах, так ты, значит, сознаешься, что ты колдун?
-- Черт побери, конечно, я колдун. Я об этом только не говорю при людях, потому что это может привести меня на костер, но, когда мы только вдвоем, почему бы мне не признаться тебе в этом?
-- Хорошо, хорошо, хорошо, -- ответил Грифус, -- но если колдун превращает черный хлеб в белый, то не умирает ли этот колдун с голоду, когда у него совсем нет хлеба?
-- Что, что? -- спросил Корнелиус.
-- А то, что я тебе совсем не буду приносить хлеба, и посмотрим, что будет через неделю.
Корнелиус побледнел.
-- И мы начнем, -- продолжал Грифус, -- с сегодняшнего же дня. Раз ты такой колдун, то превращай в хлеб обстановку своей камеры; что касается меня, то я буду ежедневно экономить те восемнадцать су, которые отпускают на твое содержание.
-- Но ведь это же убийство! -- закричал Корнелиус, вспылив при первом приступе ужаса, который охватил его, когда он подумал о столь страшной смерти.
-- Ничего, -- продолжал Грифус, поддразнивая его, -- ничего, раз ты колдун, ты, несмотря ни на что, останешься в живых.