— Эй, Гито, — сказал Мазарини, — не отзывайся так непочтительно об этих господах. Я сам в юности был поэтом и писал стихи на манер Бенсерада.
— Вы, монсеньор?!
— Да, я. Хочешь, продекламирую?
— Это меня не убедит. Я не понимаю по-итальянски.
— Зато когда с тобой говорят по-французски, ты понимаешь, мой славный и храбрый Гито, — продолжал Мазарини, дружески кладя руку ему на плечо, — и какое бы ни дали тебе приказание на этом языке, ты его исполнишь?
— Без сомнения, монсеньор, как всегда, если, конечно, приказание будет от королевы.
— Да, да! — сказал Мазарини, закусывая губу. — Я знаю, ты всецело ей предан.
— Уж двадцать лет я состою капитаном гвардии ее величества.
— В путь, д’Артаньян, — сказал кардинал, — здесь все в порядке.
Д’Артаньян, не сказав ни слова, занял свое место во главе колонны с тем слепым повиновением, которое составляет отличительную черту солдата.