— Семь часов, — сказал Гримо, до тех пор не промолвивший ни слова.
— Семь часов, — сказал герцог. — Ты видишь, я запаздываю.
Для успокоения совести Ла Раме сделал легкое движение.
Герцог нахмурил брови, и надзиратель почувствовал, что острие кинжала, проткнув платье, готово пронзить ему грудь.
— Хорошо, ваше высочество, довольно! — воскликнул он. — Я не тронусь с места.
— Поспешим, — сказал герцог.
— Монсеньор, прошу вас о последней милости, — сказал Ла Раме.
— Какой? Говори скорее!
— Свяжите меня, монсеньор!
— Зачем?