«Эге! — подумал д’Артаньян. — Он, кажется, сердит. Уж не на меня ли? Он размышляет. Не собирается ли он отправить меня в Бастилию? Только смотрите, монсеньор, при первом же слове, которое вы скажете, я вас задушу и сделаюсь фрондером. Меня повезут с триумфом, как Бруселя, и Атос назовет меня французским Брутом. Это будет недурно».
Пылкое воображение гасконца уже рисовало ему всю выгоду, какую он сможет извлечь из такого положения.
Но он ошибся. Мазарини заговорил с ним ласковее прежнего.
— Вы правы, дорогой д’Артаньян, — сказал он, — вам еще нельзя ехать.
«Ага», — подумал д’Артаньян.
— Верните мне, пожалуйста, письмо.
Д’Артаньян подал письмо. Кардинал проверил, цела ли печать.
— Вы мне понадобитесь сегодня вечером, — сказал Мазарини. — Приходите через два часа.
— Через два часа, монсеньор, — возразил д’Артаньян, — у меня назначено свидание, которое я не могу пропустить.
— Не беспокойтесь, — сказал Мазарини, — это по одному и тому же делу.