Добродѣтель Габріэля заключалась въ желѣзной твердости души.
-- Государь, сказалъ онъ, почтительно склонившись передъ королемъ: -- удостойте принять увѣреніе въ моей глубокой преданности вашему величеству...
Потомъ Габріэль обратился къ шедшему за нимъ адмиралу и, желая вывести его изъ затруднительнаго положенія начать разговоръ, продолжалъ:
-- Приблизьтесь, г. адмиралъ, и, выполняя свое благосклонное обѣщаніе, потрудитесь напомнить его величеству объ участіи, которое принималъ я въ оборонѣ Сен-Кентена.
-- Что это значитъ, милостивый государь? вскричалъ Генрихъ, начинавшій терять хладнокровіе.-- Какъ вы рѣшились войдти сюда, не испросивъ нашего позволенія, даже не увѣдомивъ о себѣ? Какъ вы осмѣлились ввести къ намъ г. адмирала?
Габріэль, дѣйствовавшій въ подобныхъ рѣшительныхъ обстоятельствахъ такъ же смѣло, какъ при встрѣчѣ съ непріятелемъ, и понимавшій, что въ такую минуту не должно было терять присутствія духа, сказалъ почтительно, впрочемъ съ полною рѣшимостью:
-- Я думаю, государь, что ваше величество во всякое время готовы отдать справедливость даже послѣднему изъ своихъ подданныхъ.
Воспользовавшись минутою, когда король отодвинулся назадъ, Габріэль смѣло вошелъ въ кабинетъ, гдѣ Діана Пуатье, блѣдная, вполовину привставъ съ рѣзнаго дубоваго кресла, смотрѣла и слушала дерзкаго виконта, не находя словъ отъ гнѣва и удивленія.
Колиньи вошелъ вслѣдъ за своимъ смѣлымъ другомъ, и Монморанси, изумленный подобно прочимъ, разсудилъ за лучшее подражать имъ, то-есть, не говорить ни слова.
Въ кабинетѣ воцарилось минутное молчаніе. Генрихъ II, обратившись къ своей любимицѣ, спрашивалъ ее взорами; но прежде, чѣмъ она подсказала ему на что рѣшиться, Габріэль, зная, что въ эту минуту онъ играетъ главную роль, снова сказалъ адмиралу голосомъ умоляющимъ и, въ то же время, исполненнымъ достоинства: