Общество, не смотря на отсутствующихъ, было, какъ видите, многочисленное и знаменитое. Но посреди шума, движенія и радости, два человѣка оставались задумчивыми и почти печальными.
Это были король и коннетабль Монморанси. Печаль ихъ происходила отъ причинъ совершенно противоположныхъ.
Генрихъ II находился лично въ Луврѣ, но мыслію былъ въ Кале.
Въ-продолженіе трехъ недѣль, съ отъѣзда герцога Гиза, онъ безпрестанно, днемъ и ночью, думалъ объ отважной экспедиціи, которая могла навсегда изгнать Англичанъ изъ королевства, но въ то же время угрожала благоденствію Франціи.
Генрихъ не одинъ разъ упрекалъ себя въ томъ, что позволилъ г-ну Гизу сдѣлать такой опасный ударъ.
Еслибъ попытка не удалась, какой стыдъ покрылъ бы Францію въ глазахъ Европы, какія усилія потребовались бы вознаградить такую неудачу! День Сен-Лорана былъ бы ничто въ сравненіи съ этимъ ударомъ. Коннетабль былъ разбитъ по необходимости, Францискъ Лотарингскій самъ искалъ пораженія.
Король, въ-теченіе трехъ дней не получая изъ арміи никакого извѣстія о ходѣ осады, былъ чрезвычайно-печаленъ и едва слушалъ кардинала лотарингскаго, который, стоя возлѣ его креселъ, старался оживить въ немъ надежду.
Діана Пуатье хорошо замѣтила мрачное настроеніе Генриха, но съ другой стороны, видя, что Монморанси не менѣе задумчивъ, она подошла къ нему.
И коннетабля безпокоила тоже осада Кале, но только совершенно въ другомъ смыслѣ.
Король боялся пораженія, коннетабль боялся успѣха.