-- О! сказала Марія:-- стало-быть, дядя Гизъ правъ; прійдется принять противъ этихъ бѣшеныхъ бунтовщиковъ всѣ предосторожности...
XI.
Два зова.
Со времени роковаго турнира 10-го іюля, Габріэль велъ жизнь тихую, уединенную и печальную. Онъ, человѣкъ энергическій, человѣкъ движенія и дѣйствія, котораго дни были нѣкогда такъ полны и страстны, онъ довольствовался теперь уединеніемъ и забвеніемъ.
Никогда не являлся онъ ко двору, никогда не посѣщалъ друзей, рѣдко выходилъ изъ дому, гдѣ долгіе часы грустной однообразно протекали для него въ обществѣ кормилицы Алоизы и пажа Андре, возвратившагося къ нему, лишь-только Діана де-Кастро удалилась въ монастырь сен-кентенскихъ бенедиктинокъ.
Габріэль, еще молодой человѣкъ по лѣтамъ, сталъ старикомъ по горести.
Онъ вспоминалъ, онъ болѣе не надѣялся.
Сколько разъ, въ теченіе этихъ мѣсяцевъ, болѣе долгихъ чѣмъ годы, сожалѣлъ онъ о смерти! Сколько разъ спрашивалъ себя, зачѣмъ герцогъ Гизъ и Марія Стюартъ, ставъ между имъ и гнѣвомъ Катерины Медичи, наложили на него горькое благодѣяніе жизни! И точно: что онъ дѣлалъ въ этомъ мірѣ? На что былъ нуженъ? Не-уже-ли могила безплоднѣе бытія, въ которомъ прозябалъ онъ, если только оно могло назваться бытіемъ?
Были, однакожь, минуты, когда молодость и сила громко возставали въ немъ противъ него самого.
Тогда онъ протягивалъ руки, поднималъ голову и глядѣлъ на шпагу.