Она была освещена шарами из матового стекла, распространявшими тусклый свет, как будто нарочно приноровленный к утомленному зрению представителя префекта полиции.
После десятиминутного ожидания часы пробили десять; на пятом ударе открылась дверь, и вошел лорд Уилмор.
Лорд Уилмор был человек довольно высокого роста, с редкими рыжими баками, очень белой кожей и белокурыми, с проседью, волосами. Одет он был с чисто английской эксцентричностью: на нем был синий фрак с золотыми пуговицами и высоким пикейным воротничком, какие носили в 1811 году, белый казимировый жилет и белые нанковые панталоны, слишком для него короткие и только благодаря штрипкам из той же материи не поднимавшиеся до колен.
Первые его слова были:
-- Вам известно, сударь, что я не говорю по-французски?
-- Я, во всяком случае, знаю, что вы не любите говорить на нашем языке, -- ответил представитель префекта полиции.
-- Но вы можете говорить по-французски, -- продолжал лорд Уилмор, -- так как, хоть я и не говорю, но все понимаю.
-- А я, -- возразил посетитель, переходя на другой язык, -- достаточно свободно говорю по-английски, чтобы поддерживать разговор. Можете не стесняться, сударь.
-- О! -- произнес лорд Уилмор с интонацией, присущей только чистокровным британцам.
Представитель префекта полиции подал лорду Уилмору свое рекомендательное письмо. Тот прочел его с истинно британской флегматичностью; затем, дочитав до конца, сказал по-английски: