Данглар кисло улыбнулся, как бы говоря: "Да рассердись же!"
-- Так что вчера, -- сказал он, видимо, все-таки надеясь добиться своего, -- князь и моя дочь вызвали всеобщее восхищение. Разве вы вчера не были у нас, сударь?
-- Какой князь? -- спросил Альбер.
-- Князь Кавальканти, -- отвечал Данглар, упорно величавший Андреа этим титулом.
-- Ах, простите, -- сказал Альбер, -- я не знал, что он князь. Так вчера князь Кавальканти пел вместе с мадемуазель Эжени? Поистине это должно было быть восхитительно, я страшно жалею, что не слышал их. Но я не мог воспользоваться вашим приглашением, мне пришлось сопровождать мою мать к старой баронессе Шато-Рено, где пели немцы.
Затем, после небольшого молчания, он спросил как ни в чем не бывало:
-- Могу ли я засвидетельствовать свое почтение мадемуазель Данглар?
-- Нет, подождите, умоляю вас, -- сказал банкир, останавливая его, -- послушайте, эта каватина прелестна, -- та, та, та, ти, та, ти, та, та; это восхитительно, сейчас конец... еще секунда; прекрасно! браво, браво, браво!
И банкир принялся неистово аплодировать.
-- В самом деле, -- сказал Альбер, -- это превосходно, нельзя лучше понимать музыку своей родной страны, чем понимает князь Кавальканти. Ведь вы сказали "князь", если не ошибаюсь? Впрочем, если он и не князь, его сделают князем, в Италии это не трудно. Но вернемся к нашим восхитительным певцам. Вам следовало бы доставить нам всем удовольствие, господин Данглар: не предупреждая о том, что здесь есть посторонний, попросите мадемуазель Данглар и господина Кавальканти спеть что-нибудь еще. Так приятно наслаждаться музыкой немного издали, в тени, когда тебя никто не видит и ты сам ничего не видишь, не стесняешь исполнителя; тогда он может свободно отдаться влечению своего таланта и порывам своего сердца.