Мерседес радостно вскрикнула; на глазах Монте-Кристо блеснули две слезы, но они тотчас же исчезли; должно быть, бог послал за ними ангела, ибо перед лицом создателя они были много драгоценнее, чем самый роскошный жемчуг Гузерата и Офира.
-- Благодарю тебя, благодарю тебя, Эдмон! -- воскликнула она, схватив руку графа и поднося ее к губам. -- Таким ты всегда грезился мне, таким я всегда любила тебя. Теперь я могу это сказать!
-- Тем более, -- отвечал Монте-Кристо, -- что вам уже недолго любить бедного Эдмона. Мертвец вернется в могилу, призрак вернется в небытие.
-- Что вы говорите, Эдмон?
-- Я говорю, что, раз вы того хотите, Мерседес, я должен умереть.
-- Умереть? Кто это сказал? Кто говорит о смерти? Почему вы возвращаетесь к мысли о смерти?
-- Неужели вы думаете, что, оскорбленный публично, при всей зале, в присутствии ваших друзей и друзей вашего сына, вызванный на дуэль мальчиком, который будет гордиться моим прощением как своей победой, неужели вы думаете, что я могу остаться жить? После вас, Мерседес, я больше всего на свете любил самого себя, то есть мое достоинство, ту силу, которая возносила меня над людьми; в этой силе была моя жизнь. Одно ваше слово сломило ее. Я должен умереть.
-- Но ведь эта дуэль не состоится, Эдмон, раз вы прощаете.
-- Она состоится, сударыня, -- торжественно заявил Монте-Кристо, -- только вместо крови вашего сына, которая должна была обагрить землю, прольется моя.
Мерседес громко вскрикнула и бросилась к Монте-Кристо, но вдруг остановилась.