-- Милостивый государь, -- отвечал Вильфор, парируя удар со свойственным ему хладнокровием и проворством, -- я был роялистом, когда думал, что Бурбоны не только законные наследники престола, но и избранники народа; но чудесное возвращение, которого мы были свидетелями, доказало мне, что я ошибался. Гений Наполеона победил: только любимый монарх -- монарх законный.
-- В добрый час, -- воскликнул Моррель с грубоватой откровенностью. -- Приятно слушать, когда вы так говорите, и я вижу в этом хороший знак для бедного Эдмона.
-- Погодите, -- сказал Вильфор, перелистывая новый реестр, -- я припоминаю: моряк, так, кажется? Он еще собирался жениться на каталанке? Да, да, теперь я вспоминаю; это было очень серьезное дело.
-- Разве?
-- Вы ведь знаете, что от меня его повели прямо в тюрьму при здании суда.
-- Да, а потом?
-- Потом я послал донесение в Париж и приложил бумаги, которые были найдены при нем. Я был обязан это сделать... Через неделю арестанта увезли.
-- Увезли? -- вскричал Моррель. -- Но что же сделали с бедным малым?
-- Не пугайтесь! Его, вероятно, отправили в Фенестрель, в Пиньероль или на острова Святой Маргариты, что называется -- сослали; и в одно прекрасное утро он к вам вернется и примет командование на своем корабле.
-- Пусть возвращается когда угодно: место за ним. Но как же он до сих пор не возвратился? Казалось бы, наполеоновская юстиция первым делом должна освободить тех, кого засадила в тюрьму юстиция роялистская.