Вильфор ничего не ответил и снова сел или, вернее, упал в свое кресло.
-- Может быть, теперь, обвиняемый, вы назовете себя? -- спросил председатель. -- То вызывающее бесстыдство, с которым вы перечислили свои преступления, именуя их своей профессией и даже как бы гордясь ими, само по себе достойно того, чтобы во имя нравственности и уважения к человечеству суд вынес вам строгое осуждение; но, вероятно, вы преднамеренно не сразу назвали себя; вам хочется оттенить свое имя всеми своими титулами.
-- Просто невероятно, господин председатель, -- кротко и почтительно сказал Бенедетто, -- как верно вы угадали мою мысль; вы совершенно правы, именно с этой целью я просил вас изменить порядок вопросов.
Изумление достигло предела; в словах подсудимого уже не слышалось ни хвастовства, ни цинизма; взволнованная аудитория почувствовала, что из глубины этой черной тучи сейчас грянет гром.
-- Итак, -- сказал председатель, -- ваше имя.
-- Я вам не могу назвать свое имя, потому что я его не знаю; но я знаю имя моего отца, и это имя я могу назвать.
У Вильфора потемнело в глазах; по лицу его струился пот, руки судорожно перебирали бумаги.
-- В таком случае, назовите имя вашего отца, -- сказал председатель.
В огромной зале наступила гробовая тишина; все ждали затаив дыхание.
-- Мой отец -- королевский прокурор, -- спокойно ответил Андреа.