Аббат молча указал Дантесу на бумагу.
-- Что это такое? -- спросил Дантес.
-- Посмотрите хорошенько, -- отвечал аббат с улыбкой.
-- Я смотрю во все глаза, -- отвечал Дантес, -- и вижу только обгоревшую бумажку, на которой какими-то странными чернилами написаны готические буквы.
-- Эта бумага, друг мой, -- сказал Фариа, -- теперь я вам все могу открыть, ибо я испытал вас, -- эта бумага -- мое сокровище, половина которого, начиная с этой минуты, принадлежит вам.
Холодный пот выступил на лбу Дантеса. До сего дня он старался не говорить с аббатом об этом сокровище, из-за которого несчастный старик прослыл сумасшедшим; в силу врожденного такта Эдмон не хотел касаться этого больного места, сам Фариа тоже молчал; это молчание Эдмон принимал за возвращение рассудка. И вот теперь эти слова, вырвавшиеся у старика после тяжелого припадка, казалось, свидетельствовали о новом приступе душевного недуга.
-- Ваше сокровище? -- прошептал Дантес.
Фариа улыбнулся.
-- Да, -- отвечал он, -- у вас благородная душа, Эдмон, и я понимаю по вашей бледности, по вашему трепету, что происходит в вас. Успокойтесь, я не сумасшедший. Это сокровище существует, Дантес, и если мне не дано было им владеть, то вы -- вы будете владеть им. Никто не хотел ни слушать меня, ни верить мне, потому что все считали меня сумасшедшим; но вы-то знаете, что я в полном разуме; так выслушайте меня, а потом верьте или не верьте, как хотите.
"Увы! -- подумал Дантес. -- Он опять сошел с ума; недоставало только этого несчастья!"