Кадрусс, все более удивляясь, подошел к большому дубовому шкафу, открыл его и подал аббату длинный кошелек из выцветшего красного шелка, стянутый двумя когда-то позолоченными медными кольцами.
Аббат взял кошелек и отдал Кадруссу алмаз.
-- Вы поистине святой человек, господин аббат! -- воскликнул Кадрусс. -- Ведь никто не знал, что Эдмон отдал вам этот алмаз, и вы могли бы оставить его у себя.
"Ага! -- сказал про себя аббат. -- Сам-то ты, видно, так бы и поступил!"
Аббат встал, взял шляпу и перчатки.
-- Послушайте! -- сказал он. -- Все, что вы мне рассказали, сущая правда? Я могу верить вам вполне?
-- Вот, господин аббат, -- сказал Кадрусс, -- здесь в углу висит святое распятие; там, на комоде, лежит Евангелие моей жены. Откройте эту книгу, и я поклянусь вам на ней, перед лицом распятия, поклянусь вам спасением моей души, моей верой в Спасителя, что я сказал вам все, как было, в точности так, как ангел-хранитель скажет об этом на ухо господу богу в день Страшного суда!
-- Хорошо, -- сказал аббат, которого искренность, звучавшая в голосе Кадрусса, убедила в том, что тот говорит правду, -- хорошо; желаю, чтобы эти деньги пошли вам на пользу! Прощайте. Я снова удаляюсь от людей, которые причиняют друг другу так много зла.
И аббат, с трудом отделавшись от восторженных излияний Кадрусса, сам снял засов с двери, вышел, сел на лошадь, поклонился еще раз трактирщику, расточавшему многословные прощальные приветствия, и ускакал по той же дороге, по которой приехал.
Обернувшись, Кадрусс увидел стоявшую позади него Карконту, еще более бледную и дрожащую, чем всегда.