-- Может быть, политическая антипатия?
-- Действительно, мой отец и отец господина д'Эпине жили в бурное время, я видел лишь последние дни его, -- сказал Вильфор.
-- Ваш отец, кажется, был бонапартистом? -- спросил Монте-Кристо. -- Мне помнится, вы говорили что-то в этом роде.
-- Мой отец был прежде всего якобинец, -- возразил Вильфор, забыв в своем волнении о всякой осторожности, -- и тога сенатора, накинутая на его плечи Наполеоном, изменила лишь его наряд, но не его самого. Когда мой отец участвовал в заговорах, он делал это не из любви к императору, а из ненависти к Бурбонам; самое страшное в нем было то, что он никогда не сражался за неосуществимые утопии, а всегда лишь за действительно возможное, и при этом следовал ужасной теории монтаньяров, которые не останавливались ни перед чем, чтобы достигнуть своей цели.
-- Ну вот видите, -- сказал Монте-Кристо, -- в этом все дело. Нуартье и д'Эпине столкнулись на политической почве. Хотя генерал д'Эпине и служил в войсках Наполеона, но он в душе был роялистом, правда? Ведь это тот самый, что был убит однажды ночью, при выходе из бонапартистского клуба, куда его завлекли в надежде найти в нем собрата?
Вильфор почти с ужасом взглянул на графа.
-- Я ошибаюсь? -- спросил Монте-Кристо.
-- Напротив, -- сказала г-жа де Вильфор, -- это так и есть; и именно поэтому мой муж, желая изгладить всякое воспоминание о былой вражде, решил соединить любовью двух детей, отцы которых ненавидели друг друга.
-- Превосходная мысль! -- сказал Монте-Кристо. -- Мысль, исполненная милосердия; свет должен рукоплескать ей. В самом деле было бы прекрасно, если бы мадемуазель Нуартье де Вильфор стала называться госпожой Франц д'Эпине.
Вильфор вздрогнул и посмотрел на Монте-Кристо, как бы желая прочесть в глубине его сердца намерение, которое продиктовало ему эти слова.