Граф понял его.
-- Ах, сударыня, -- сказал он, -- почему не ко мне относится ваш вопрос?
-- Когда имеешь дело с вами, граф, -- отвечала баронесса, -- чувствуешь себя не вправе что-либо желать, потому что тогда наверное это получишь. Вот почему я и обратилась к господину Моррелю.
-- К сожалению, -- сказал граф, -- я могу удостоверить, что господин Моррель не может уступить свою лошадь: оставить ее у себя -- для него вопрос чести.
-- Как так?
-- Он держал пари, что объездит Медеа в полгода. Вы понимаете, баронесса, если он расстанется с ней до истечения срока пари, то он не только проиграет его, но будут говорить еще, что он испугался. А капитан спаги, даже ради прихоти хорошенькой женщины -- хотя это, на мой взгляд, одна из величайших святынь в нашем мире, -- не может допустить, чтобы о нем пошли такие слухи.
-- Вы видите, баронесса, -- сказал Моррель, с благодарностью улыбаясь графу.
-- Притом же, мне кажется, -- сказал Данглар с насильственной улыбкой, плохо скрывавшей его хмурый тон, -- у вас и так достаточно лошадей.
Было не в обычае г-жи Данглар безнаказанно спускать подобные выходки, однако, к немалому удивлению молодых людей, она сделала вид, что не слышит, и ничего не ответила.
Монте-Кристо, у которого это молчание вызвало улыбку, ибо свидетельствовало о непривычном смирении, показывал баронессе две исполинские вазы китайского фарфора, на них извивались морские водоросли такой величины и такой работы, что, казалось, только сама природа могла создать их такими могучими, сочными и хитроумно сплетенными.