-- Молчи, жалкій дуракъ! вскричалъ король.-- Кайся.
-- Ну, такъ! Да въ чемъ же мнѣ каяться? Въ томъ, что я сдѣлался твоимъ шутомъ? Confiteor... каюсь; mea culpa, моя вина, моя страшная вина!
-- Не богохульствуй, несчастный! не богохульствуй! кричалъ король.
-- Однако, сказалъ Шико: -- на повѣрку выходитъ, что лучше попасть въ клѣтку ко льву или къ обезьянамъ, нежели въ твою комнату, Генрихъ. Прощай, спокойной ночи.
Король поспѣшно вынулъ ключъ изъ двери.
-- Генрихъ, сказалъ Шико: -- увѣряю тебя, ты сегодня страшенъ; и если ты меня не выпустишь, я стану кричать, позову на помощь, разломаю дверь, разобью окна... А-га! я вѣдь шутить не люблю!
-- Шико, сказалъ король съ задумчивымъ видомъ:-- ты употребляешь во зло скорбь мою.
-- А! понимаю, сказалъ Шико:-- ты боишься остаться одинъ.-- То-то и есть. Прикажи-ка себѣ выстроить двѣнадцать дворцовъ, какъ Тиверій, или двѣнадцать комнатъ, какъ Діонисій. А пока возьми мою шпагу и позволь мнѣ уйдти съ ножнами.
При словѣ "боишься", молнія сверкнула въ глазахъ Генриха; потомъ съ страннымъ трепетомъ онъ вскочилъ и началъ прохаживаться по комнатѣ.
Генрихъ былъ въ такомъ волненіи, лицо его было такъ блѣдно, что Шико подумалъ, что король въ-самомъ-дѣлѣ нездоровъ. Съ безпокойствомъ слѣдя за нимъ взорами, онъ наконецъ сказалъ ему: