Братья пожали другъ другу руки и поцаловали сестру, которая принесла имъ монашескія рясы, снятыя ими въ трапезной; потомъ, когда они надѣли ихъ, она сама опустила на лицо капюшонъ и пошла вмѣстѣ съ ними по направленію къ двери, у которой ждалъ ихъ братъ-привратникъ. Вскорѣ они исчезли во мракѣ, и только слышно было, какъ деньги звучали въ карманѣ Николая Давида.
Братъ-привратникъ заложилъ за ними затворы и, воротившись въ церковь, погасилъ лампу; тогда опять наступилъ глубокій мракъ, уже прежде наводившій такой таинственный ужасъ на Шико.
Шумъ сандалій монаха на каменномъ полу мало-по-малу утихалъ и, наконецъ, совсѣмъ затихъ.
Пять минутъ, казавшіяся вѣчностью Гасконцу, прошли, и ничто не нарушало ни тишины, ни мрака.
-- Слава Богу, сказалъ Шико: -- теперь, кажется, все кончено; три дѣйствія съиграны; актёры разъѣхались. Постараюсь и я выбраться отсюда: будетъ съ меня и этой комедіи!
И, не желая болѣе провесть ночь въ церкви съ-тѣхъ-поръ, какъ увидѣлъ, что и подъ поломъ и въ исповѣдальняхъ скрывались мнимые монахи, Ши ко отдернулъ тихонько задвижку, осторожно отворилъ дверь и вышелъ изъ своей будки.
Онъ замѣтилъ, что въ одномъ углу стояла лѣстница, которую приставляли къ окнамъ, чтобъ чистить стекла и рамы. Онъ не терялъ времени. Выставивъ впередъ руки, осторожно переступая, онъ тихо добрался до лѣстницы, поднялъ ее и приставилъ къ окну.
При свѣтѣ луны, Шико замѣтилъ, что не ошибся въ своемъ разсчетѣ: окно выходило на монастырское кладбище.
Гасконецъ открылъ окно, сѣлъ верхомъ на подоконникъ, притащилъ къ себѣ лѣстницу съ ловкостью, которую всегда сообщаетъ радость или страхъ, и потомъ спустилъ ее наружу.
Сошедъ внизъ, онъ спряталъ лѣстницу за уголъ и, пробираясь между могилами, дошелъ до стѣны, отдѣлявшей кладбище отъ улицы и перелѣзъ черезъ нее, сваливъ за собою нѣсколько каменьевъ, которые упали на улицу.