-- Вы?
-- Да, я; я сидѣлъ въ исповѣдальнѣ, которая находилась прямо противъ той, въ которой вы сидѣли; не правда ли, какъ тамъ неловко? Впрочемъ, мнѣ было еще хуже вашего, потому-что я не могъ выйдти прежде, пока совѣщаніе не кончилось, а оно продолжалось непростительно-долго. Итакъ, я слышалъ рѣчи г. Монсоро, Лагюрьера и одного монаха, имя котораго я забылъ, но который говорилъ весьма-краснорѣчиво. Я видѣлъ сцену коронованія герцога анжуйскаго: это была драма того спектакля; потомъ пьеска, которую играли въ заключеніе, была крайне-забавна; въ этой пьескѣ разъигрывали родословную герцоговъ лотарингскихъ, просмотрѣнную, исправленную и дополненную г-мъ Николаемъ Давидомъ. Весьма-забавная пьеска! Не доставало въ ней только подтвержденія его святѣйшества.
-- А! вы знаете эту родословную? сказалъ Давидъ, съ трудомъ удерживая свое бѣшенство и злобно кусая губы.
-- Да, сказалъ Шико:-- и она показалась мнѣ чрезвычайно-замысловатою, хитро-придуманною, особенно относительно салическаго закона. Только, право, не здорово имѣть столько ума! Какъ-разъ умрешь -- на висѣлицѣ; я былъ очарованъ вашею изобрѣтательностью и въ то же время почувствовалъ къ вамъ крайнее состраданіе. Какъ! подумалъ я: не-уже-ли я позволю повѣсить почтеннаго г. Давида, знаменитаго адвоката, столь же ловко владѣющаго шпагой, какъ и перомъ,-- словомъ, моего закадычнаго друга? Никогда! Я могу не только спасти его отъ висѣлицы, но и осчастливить, озолотить этого храбраго и умнаго адвоката, этого милаго друга, которому я заплачу добромъ за нсвольно-причиненное мнѣ зло. Спасу его! Узнавъ, что вы намѣрены отправиться въ путь, я рѣшился слѣдовать за вами. Когда вы выѣзжали изъ Парижа, я подсматривалъ за вами; вы не замѣтили меня, потому-что я былъ слишкомъ-хорошо спрятанъ; съ этой минуты, я слѣдовалъ за вами, то теряя васъ изъ виду, то догоняя васъ, -- словомъ, мнѣ было съ вами много хлопотъ. Наконецъ, мы пріѣхали въ Ліонъ. Я говорю: мы, потому-что часъ спустя послѣ вашего пріѣзда, я былъ не только въ одной гостинницѣ съ вами, но даже возлѣ васъ, вотъ тамъ, за этой стѣной. Считаю излишнимъ объяснять, что я выѣзжалъ изъ Парижа не для того, чтобъ потерять васъ изъ вида,-- нѣтъ; я просверлилъ въ этой тонкой стѣнѣ маленькую дырочку, сквозь которую могъ любоваться вами, сколько душѣ моей было угодно -- и, признаюсь, вдоволь на васъ насмотрѣлся. Но вотъ вы вдругъ занемогли; хозяинъ хотѣлъ выпроводить васъ изъ дома; вы же назначили г-ну де-Гонди свиданіе въ трактирѣ Лебедя-Креста, боялись разойдтись съ нимъ и прикинулись больнымъ. Хитрость довольно-ловкая: но я самъ хитеръ, и потому не совсѣмъ повѣрилъ вашей болѣзни. Однакожъ, такъ-какъ мы всѣ смертны (въ чемъ я сейчасъ постараюсь убѣдить васъ), то я прислалъ сюда добраго Горанфло, моего товарища и друга, чтобъ склонить васъ къ раскаянію; а вы, закоренѣлый грѣшникъ, не внимая благочестивымъ словамъ его, хотѣли проткнуть его шпагой, забывъ, что за кровь платятъ кровію! Тогда я поспѣшилъ подоспѣть на помощь къ моему бѣдному другу... Позвольте же мнѣ сказать вамъ, почтеннѣйшій г. Давидъ, что я съ вами ссориться не намѣренъ; вѣдь мы старые друзья -- помиримся; согласитесь на мое предложеніе, и вы не раскаетесь...
-- Какое предложеніе?
-- Да то же самое, которое вамъ дѣлалъ пріятель мой Горанфло. Еслибъ вы отдали ему бумаги, я охотно простилъ бы васъ. Вы, г. Давидъ, человѣкъ замѣчательный: вы мастерски владѣете шпагой, славно ѣздите верхомъ, судебные крючки вамъ ни-по-чемъ, искусство набивать широкіе карманы туго-набитыми кошельками вы постигли въ совершенствѣ. Жаль было бы, еслибъ такой великій человѣкъ, какъ вы, исчезъ внезапно съ лица земли, гдѣ ему суждено играть немаловажную роль. Послушайте, г. Давидъ, бросьте заговоры. Послушайтесь меня, разойдитесь съ Гизами. Отъ нихъ добра не дождетесь. Отдайте мнѣ ваши бумаги, и даю вамъ честное слово дворянина, я помирю васъ съ королемъ.
-- А если я вамъ ихъ не отдамъ, тогда что? спросилъ Николай Давидъ.
-- А! если вы ихъ не отдадите, тогда другое дѣло. Тогда я васъ убью, честное слово дворянина! Не правда ли, это очень-забавно, мой милый мосьё Давидъ?
-- Чрезвычѣйно-забавно, отвѣчалъ адвокатъ, играя шпагой.
-- Если жь вы отдадите мнѣ ихъ, продолжалъ Шико:-- то все будетъ забыто. Вы, можетъ-быть, не вѣрите мнѣ, любезнѣйшій мосьё Давидъ, потому-что сами человѣкъ злопамятный, такъ и меня считаете такимъ же? Ошибаетесь. Правда, я ненавижу васъ, но я ненавижу еще болѣе герцога майеннскаго: дайте мнѣ средства погубить герцога, и я спасу васъ. Хотите ли, чтобъ я прибавилъ еще нѣсколько словъ, которыхъ вы не поймете, потому-что сами никого въ мірѣ, кромѣ себя, не любите?... Знаете ли, что я, жалкій, униженный и унизившійся шутъ, люблю короля, не смотря на всѣ его недостатки? Я люблю короля, давшаго мнѣ убѣжище, защитившаго меня отъ мясника Майенна, напавшаго ночью съ пятнадцатью разбойниками, на Луврской-Площади, на одного человѣка! Вы знаете, о комъ я говорю... о бѣдномъ Сен-Мегренѣ. Надѣюсь, вы не были въ числѣ убійцъ его? Не были? Тѣмъ лучше -- я вамъ вѣрю. Итакъ, я хочу, чтобъ мой бѣдный король могъ царствовать спокойно, а это невозможно при проискахъ Майенна и родословныхъ Николая Давида. Отдайте жь мнѣ родословную и -- честное слово! я осчастливлю васъ.