Это пренебреженіе полковника и цѣлаго полка къ его могущественному вліянію поразило герцога. Лицо его приняло на минуту безпокойное выраженіе; но, по мѣрѣ приближенія къ королевскому покою, оно опять прояснялось, такъ-что онъ вошелъ въ кабинетъ Генриха III улыбаясь.
-- А! это вы, кузенъ? сказалъ король.-- Съ какимъ шумомъ! Мнѣ послышалось, что звучали трубы!
-- Государь, отвѣчалъ герцогъ:-- трубы звучатъ въ Парижѣ только для короля, а на войнѣ для полководца; я, какъ человѣкъ хорошо-знакомый съ придворными и лагерными обычаями, знаю это. Здѣсь трубы слишкомъ-шумны для подданнаго; тамъ онѣ слишкомъ-незначительны для короля.
Генрихъ кусалъ губы.
-- Par la mordieu! сказалъ онъ послѣ короткаго молчанія, въ-продолженіе котораго пожиралъ глазами лотарингскаго принца: -- какъ вы нарядны, кузенъ! Вы, вѣроятно, сегодня только изъ лагеря?
-- Только сегодня, ваше величество, отвѣчалъ герцогъ, слегка покраснѣвъ.
-- Много чести, кузенъ, много чести доставляетъ мнѣ ваше посѣщеніе, весьма-много чести.
Генрихъ III обыкновенно повторялъ слова свои, когда старался скрывать мысли, толпившіяся въ умѣ его, точно такъ, какъ генералъ сгущаетъ ряды солдатъ передъ баттареей, которая должна быть открыта не тотчасъ.
-- Много чести, много чести, повторилъ Шико, такъ вѣрно поддѣлываясь подъ голосъ короля, что, казалось, слова эти были произнесены самимъ королемъ.
-- Государь, сказалъ герцогъ:-- вы шутите: можетъ ли мое посѣщеніе дѣлать честь вашему величеству?