Бюсси погрузился, такъ-сказать, въ свою горесть. Онъ видѣлъ Діану при дворѣ; ее признали графиней Монсоро; она вступила въ число придворныхъ дамъ королевы; онъ видѣлъ, какъ тысячи любопытныхъ взоровъ пожирали красавицу, которую онъ, такъ-сказать, открылъ и извлекъ изъ могилы, ее скрывавшей. Въ-продолженіе цѣлаго вечера, онъ не спускалъ страстнаго, пламеннаго взора съ молодой женщины, неподымавшей глазъ, исполненныхъ грусти; и Бюсси, несправедливый, какъ всякій истинно-любящій человѣкъ, забывая прошедшее и всѣ мечты о несбывшемся счастіи, -- Бюсси не хотѣлъ понять, какъ страдала Діана, если не подымала глазъ, боясь встрѣтить на его лицѣ выраженіе грусти, которую она понимала, которой сочувствовала!..
-- О! думалъ Бюсси, тщетно ожидая взгляда: -- женщины хитры и смѣлы только тогда, когда хотятъ обмануть опекуна, мужа или мать; онѣ робки, малодушны, когда дѣло идетъ о признательности; онѣ такъ боятся показаться любящими, такъ дорожатъ малѣйшей лаской, что не боятся поразить въ самое сердце того, кто жаждетъ этой ласки. Діана могла мнѣ сказать прямо, откровенно: -- благодарю васъ, мосьё де-Бюсси, за услугу, мнѣ оказанную, но любить васъ я не могу. Этотъ ударъ убилъ, или вылечилъ бы меня. Но, нѣтъ! она предпочитаетъ меня, позволяетъ мнѣ любить ее, и любить безнадежно... О! я не люблю ея болѣе... я презираю ее!
И онъ удалился съ отчаяніемъ и яростію въ сердцѣ.
Въ это время, лицо его не имѣло того благороднаго выраженія, на которое всѣ женщины глядѣли съ любовію, мужчины со страхомъ: лицо его было мрачно, улыбка принужденно-злобна, онъ глядѣлъ изъ подлобья.
Выходя изъ пріемной комнаты, Бюсси взглянулъ въ зеркало: -- перемѣна, происшедшая съ нимъ, поразила его непріятнымъ образомъ.
-- Я безразсуденъ, подумалъ онъ. Изъ-за одной женщины, пренебрегающей мною, я хочу добровольно отказаться отъ сотни другихъ женщинъ, ко мнѣ расположенныхъ!.. И для кого же пренебрегаетъ она мною?.. Для этого длиннаго, блѣднаго скелета, безпрестанно слѣдящаго за нею... неспускающаго съ нея ревниваго взора!.. Онъ тоже притворяется, что не видитъ меня... О! если я захочу, такъ сегодня же этотъ человѣкъ будетъ лежать блѣденъ и нѣмъ у моихъ ногъ; сегодня же я поражу его шпагой въ самое сердце; если захочу, такъ сегодня же запятнаю бѣлое платье Діаны кровью этого человѣка... Если я не могу быть любимъ, то, по-крайней-мѣрѣ, могу быть страшенъ и ненавидимъ!... Но подобный поступокъ недостоинъ меня, -- это было бы прилично какому-нибудь Келюсу и Можирону, еслибъ Келюсъ и Можиронъ умѣли любить. Лучше походить на того героя Плутарха, которому я столько удивлялся: на молодаго Антіоха, умиравшаго отъ любви безъ жалобы, безъ гнѣва!.. Да, я буду молчать! Я боролся лицомъ-къ-лицу со всѣми героями нашего столѣтія; самъ Крильйонъ, мужественный Крильйонъ былъ обезоруженъ мною, и жизнь его была въ моихъ рукахъ... Я заглушу въ душѣ своей горесть, какъ Геркулесъ задушилъ великаго Антея, не позволивъ ему ни разу коснуться Надежды, матери его... Для меня, Бюсси, прозваннаго храбрымъ, подобно Крилльйону, нѣтъ ничего невозможнаго... я могу стать на ряду съ героями древнихъ временъ!..
И съ этими словами, онъ раскрылъ судорожно-сжатую руку, отеръ холодный потъ съ лица и медленно пошелъ къ двери. Ногой хотѣлъ онъ ударить въ нее, но удержался, собралъ всю свою кротость, все свое терпѣніе и вышелъ, съ улыбкой и спокойствіемъ на лицѣ, съ волканомъ въ сердцѣ.
Онъ встрѣтилъ герцога анжуйскаго и отвернулся: онъ не чувствовалъ въ себѣ столько твердости, чтобъ улыбнуться, или даже поклониться принцу, называвшему его другомъ и измѣнившему ему такимъ коварнымъ образомъ.
Франсуа позвалъ Бюсси, но Бюсси не оглянулся.
Онъ воротился къ себѣ, бросилъ шпагу на столъ, отцѣпилъ кинжалъ, разстегнулъ мантію и полукафтанье и опустился въ кресло, приклонивъ голову къ рѣзному гербу, украшавшему спинку кресла.