-- Что же ты еще говоришь? спросила Катсрипа спокойно.
-- Я говорю, что вы уже не любите меня такъ, какъ любили прежде...
-- Ошибаешься, сказала Катерина съ возрастающею холодностью.-- Ты мой возлюбленный сынъ, Генрихъ. Но тотъ, на котораго ты жалуешься, также сынъ мой.
-- Ахъ! оставьте, пожалуйста, эти материнскія нравоученія, сказалъ Генрихъ: -- мы давно знаемъ всю цѣну ихъ.
-- Ты долженъ знать ихъ лучше, нежели кто-либо, сынъ мой; въ-отношеніи къ тебѣ, мои материнскія наставленія были всегда слабостью.
-- И теперь вы, вѣроятно, раскаяваетесь въ этомъ?
-- Я напередъ знала, что ты разсердишься; потому и не хотѣла отвѣчать на твои слова, сынъ мой, сказала Катерина.
-- Прощайте, ваше величество, прощайте, сказалъ Генрихъ: -- я знаю, что мнѣ остается дѣлать, если даже мать не имѣетъ ко мнѣ ни малѣйшаго состраданія; я найду совѣтниковъ, способныхъ напутствовать меня въ этомъ дѣлѣ.
-- Иди, сынъ мой, спокойно возразила Катерина: -- и да просвѣтитъ Господь умъ этихъ совѣтниковъ, потому-что дѣло крайне-затруднительно.
И она не сдѣлала ни малѣйшаго движенія, не сказала ни одного слова, чтобъ остановить сына.