Д'О сознался побѣжденнымъ, и сталъ какъ-можно-подальше отъ Шико.
Въ четыре часа вечера, печальная прогулка кончилась; монастырямъ были сдѣланы богатые подарки, ноги придворныхъ распухли, спины миньйоновъ избиты; королева явилась передъ народомъ во вретищѣ изъ грубаго холста; король съ четками въ видъ череповъ.
Были слезы, рыданія, плачъ, молитвы, кантаты.
День, какъ читатели видятъ, прошелъ незамѣтно.
Всѣ пострадали отъ холода и побоевъ, чтобъ угодить королю; но никто не угадывалъ, зачѣмъ Генрихъ, наканунѣ весело танцовавшій, вздумалъ возложить на себя такое суровое покаяніе. Гугеноты, лигнеты и вольнодумцы насмѣшливо глядѣли на странную процессію, спрашивая: -- Что это за люди?
Генрихъ воротился домой голодный, съ красными и синими пятнами на спинѣ; онъ цѣлый день ни на шагъ не отходилъ отъ королевы и при каждой остановкѣ процессіи у церквей и часовень обѣщалъ ей новые подарки и говорилъ о путешествіяхъ къ святымъ мѣстамъ.
Что же касается до Шико, то, наскучивъ колотить и проголодавшись болѣе обыкновеннаго отъ сильнаго моціона, онъ ушелъ, не доходя до Монмартра, съ нѣкоторыми вольнодумцами, и вошелъ въ знаменитую гостинницу, гдѣ наѣлся и напился до-сыта. Потомъ, на возвратномъ шествіи процессіи, онъ незамѣтнымъ образомъ опять присоединился къ ней, принявшись снова бить всѣхъ и раздавая, какъ онъ самъ говорилъ, покаятельныя индульгенціи.
Вечеромъ, король почувствовалъ сильную усталость отъ далекой прогулки и отъ ударовъ плеткой. Онъ велѣлъ подать себѣ постный ужинъ, вымазать масломъ спину и плечи и пошелъ къ Сен-Люку, котораго засталъ веселымъ и здоровымъ.
-- Ахъ! сказалъ король съ видомъ человѣка, чувствующаго глубокое отвращеніе къ жизни: -- какъ хорошо, что жизнь человѣческая соединена съ такими страданіями!
-- Отъ-чего, ваше величество? спросилъ Сен-Люкъ.