-- Да, это ваш голос, -- сказал Гильом, -- я видел вас тогда, как вы не были здесь, но не слыхал вашего голоса; приход ваш прервал мой бред и разогнал призраки! Вы ли это? Если так, то я умру спокойно.
-- Нет, вы не умрете, Гильом, -- продолжала графиня, подавая раненому руку, которую он с невыразимым благоговением и любовью поспешно взял. -- Положение ваше не так безнадежно, как вы думаете.
Гильом печально улыбнулся.
-- Послушайте, -- сказал он. -- Бог все делает к лучшему, лучше умереть, нежели быть несчастным; не обманывайте меня, и не обольщайте меня в последние минуты моей жизни пустой надеждой; я знаю, я должен умереть, и, умирая, более всего жалко, что не буду охранять вас.
-- Охранять меня, Гильом! но от кого же? Слава Богу, неприятель перешел обратно границы.
-- О! графиня, -- прервал ее Гильом, -- не те ваши неприятели, которых вы боитесь; а есть у вас один враг, который опаснее и ужаснее для вас всех этих истребителей городов и покорителей крепостей; его, графиня, вы и не подозреваете, но я два раза, может быть, защитил вас от него. Сию минуту я был в бреду, но бред умирающего есть, может быть, созерцание того, что сокрыто от глаз смертного. В бреду моем я видел вас в руках этого человека, слышал вопли ваши; вы звали на помощь и никто не поспешил спасти вас, меня как будто сверхъестественная сила удерживала в постели, и я отдал бы не только жизнь мою, потому что я и так умираю, но душу мою, понимаете ли вы? -- душу в продолжение целой вечности за то, чтобы только спасти вас, но это было свыше сил моих. Я невыразимо страдал, и благодарю вас, что вы приходом своим прервали мои страдания.
-- Это было ни что другое, как бред лихорадки, Гильом, я понимаю, вы говорите о короле?
-- Да, о нем говорю я, может быть, прежде точно был бред; но теперь я в памяти, вы видите, я в полном рассудке. Но мне стоит только закрыть глаза и я снова опять вас также вижу, слышу ваши вопли; и, признаюсь, это может лишить меня совершенно рассудка.
-- Гильом, друг мой Гильом, -- вскричала графиня, приведенная в ужас убеждением, с которым говорил умирающий, -- успокойтесь ради Бога, успокойтесь!
-- Да, успокойте меня для того, чтобы я мог умереть спокойно.