Цветы были очень популярны в 1793 году, и Морис очень любил их; но сегодня он даже не бросил взгляда на них и, полулежа, опустив отяжелевшую голову на руку, старался припомнить случившееся накануне.
Морис спрашивал себя и не мог объяснить причины своей тоски. Нашлась одна -- это ревность к Морану, но неудачен был выбор времени ревновать к человеку, когда тот был в Рамбулье, а он сам, счастливец, -- с глазу на глаз с той женщиной, которую любит, среди окружающей его роскошной природы, пробудившейся в один из первых прекрасных дней весны.
Нельзя сказать, чтобы это было из-за подозрения к тому, что могло происходить в отейльском домике, куда он провожал Женевьеву и где она пробыла более часа. Нет, беспрестанным мучением его жизни стала мысль, что Моран влюблен в Женевьеву. Странная фантазия, странное сочетание капризов! Никогда ни одно движение, ни один взгляд, ни одно слово Морана не давали повода допустить подобное предположение!
Голос камердинера вывел его из задумчивости.
-- Гражданин, -- сказал он, указывая на раскрытые письма, лежавшие на столе, -- выбрали ли вы те, которые оставляете себе, или можно все сжечь?
-- Что сжечь? -- спросил Морис.
-- Да письма, которые гражданин прочел вчера перед тем, как лечь спать.
Морис не помнил, прочел ли хоть одно из них.
-- Жги все, -- сказал он.
-- А вот сегодняшние, гражданин, -- сказал слуга.