-- Умереть!
-- Да, умереть или забыть!
-- Стало быть, вы могли бы забыть, вы! -- произнесла Женевьева, у которой слезы засверкали на глазах.
-- О, нет, нет, -- проговорил Морис, падая на колени. -- Нет, Женевьева, умереть -- может быть, забыть -- никогда, никогда!
-- А между тем, -- с твердостью возразила Женевьева, -- это было бы лучше, Морис, ибо эта любовь преступна.
-- Говорили ли вы об этом Морану? -- сказал Морис, приведенный в себя этой внезапной холодностью.
-- Гражданин Моран не безумец, как вы, Морис, и никогда не давал повода указывать, как он должен вести себя в доме друга.
-- Побьемся об заклад, -- отвечал Морис с иронической улыбкой, -- побьемся, что если Диксмер не обедает у себя, то Моран из дома не выходит. А, вот что надо иметь мне в виду, чтобы я не любил вас! Пока этот Моран будет здесь, под боком, не отходя от вас ни на секунду, -- продолжал он с презрением, -- о, нет, нет, я вас не буду любить или, по крайней мере, я никогда не сознаюсь себе, что вас люблю!
-- А я, -- вскричала Женевьева, выведенная из себя этой вечной ревностью и схватив с каким-то неистовством руку молодого человека, -- я клянусь вам, слышите ли вы, Морис, и чтобы это было сказано раз и навсегда, чтобы это было сказано с тем, чтобы никогда более не повторять, -- клянусь вам, что Моран никогда ни слова не говорил мне о любви, что Моран никогда не любил меня, что никогда Моран не будет меня любить. Я вам клянусь моей честью, я вам клянусь прахом моей матери.
-- Ах, -- вскричал Морис, -- как мне хотелось бы вам поверить!