Женевьева приняла напрасную предосторожность. Морис, как истинно влюбленный, то есть как эгоист, смотрел на это действие Морана взором человека влюбленного, который обращает только поверхностное внимание на все, что не относится к предмету его страсти.
К этому стакану вина Моран добавил ломоть хлеба, который разом проглотил.
-- Ну теперь, -- сказал он, -- я готов, любезный гражданин Морис, и мы тронемся по вашему приказанию.
Морис, который ощипывал листки одной из завянувших гвоздик, по пути им сорванной, подал руку Женевьеве, проговорив: "Пойдемте".
Они двинулись в путь. Морис был так счастлив, что грудь его не могла вмещать всего довольства. Он бы вскрикнул от радости, ежели бы не сдерживался. И вправду, чего же он мог желать еще? Он был уверен, что не только не любили Морана, но имел надежду быть любимым. День был прекрасный. Солнце яркими и горячими лучами озаряло землю. Идя с Женевьевой под руку, он чувствовал ее трепет; народные же глашатаи, что есть силы диким ревом возвещая торжество якобинцев, кричали о низвержении Бриссо и его соучастников, объявляя отечество спасенным.
Действительно, есть минуты в жизни, когда сердце человеческое слишком тесно, чтобы вмещать радость или печаль, в нем сосредоточенную.
-- О, чудный день! -- вскрикнул Моран.
Морис обернулся; его удивил этот возглас, этот первый порыв вырвавшегося восторга, у человека всегда скрытного и рассеянного.
-- О да, да, удивительный! -- сказала Женевьева, оперевшись на руку Мориса. -- Как ясен, как хорош день. Если бы он мог остаться таким до вечера!
Морис отнес эти слова к себе, и его счастье удвоилось.