-- Я насчитал двенадцать плит, начиная от будки, -- проговорил он. -- Вот конец первой.
И, соображая, он ощупывал кончиками пальцев щель, которая от времени делается все шире и шире между камнями.
-- Посмотрим, -- прибавил он, останавливаясь, -- все ли я принял меры, хватит ли у меня сил, а у нее -- мужества... О, я знаю ее мужество... Боже мой!.. Когда я возьму ее за руку, когда скажу ей: "Государыня, вы спасены!"...
Он замолчал, как будто подавляемый тяжестью этой надежды.
-- Дерзкое, безумное предприятие, скажут другие, кутаясь дома под одеялами или шатаясь в лакейской одежде около стен Консьержери. Но для отваги у них нет того, что побуждает меня: я хочу спасти не только королеву, но главное -- женщину. К делу -- и сообразим.
Приподнять плиту -- это еще не есть опасность; оставить ее открытой -- в этом опасность: может прийти патруль; впрочем, сюда никогда не ходят патрули. Подозрений быть не может, у меня пять сообщников; и притом много ли надо времени такому усердию, как мое, чтобы пройти темный коридор... В три минуты я буду под ее комнатой, в пять минут сниму камень, который служит очагом в камине; она услышит, как я стану работать, но у нее столько твердости, что она не испугается; напротив, она поймет, что приближается избавитель... Ее стерегут двое; нет сомнения, что люди эти прибегут... Но ведь только двое! -- сказал патриот с мрачной улыбкой, посматривая то на оружие, которое держал в руке, то на висевшее за поясом, двойной выстрел из этого пистолета или два удара этим железным брусом... Бедные люди!.. Ведь умирали же люди не преступнее их... К делу!
И гражданин Теодор осторожно воткнул лом в промежуток между плитами.
В то же мгновение яркий свет скользнул золотой струей по плитам, и шум, повторенный эхом свода, заставил заговорщика обернуться. Одним прыжком он очутился в будке.
Вскоре до ушей Теодора донеслись слова, ослабленные расстоянием и еще более ослабленные волнением, какое каждый чувствует ночью в обширном здании.
Теодор нагнулся и в отверстие будки заметил сначала человека в военном мундире с большой саблей, которая звенела по плитам пола; потом человека во фраке фисташкового цвета с линейкой в руке и свертком бумаги под мышкой; потом третьего в толстом ратиновом камзоле и меховом колпаке; наконец, четвертого в деревянных башмаках и карманьолке.