-- Сперва поищем в старой квартире -- знаешь, на старой улице Сен-Жак; потом поищем Мезон Ружа. Где он, там окажется и Диксмер; потом приблизимся к домам улицы Виель-Кордери. Тебе известно, что Антуанетту намереваются перевести в Тампль... Верь мне, лица, подобные им, до последней минуты не потеряют надежды спасти ее.
-- Да... в самом деле... Ты говоришь правду, -- сказал Морис. -- Но разве Мезон Руж в Париже?
-- По крайней мере, Диксмер здесь.
-- И то правда, они сойдутся, -- сказал Морис, которому слабые проблески надежды возвратили рассудок. -- Пойдем.
И с этой минуты друзья принялись за поиски. Но все было напрасно. Париж велик, и тень его густая. Ни одна пропасть лучше его не скрывает тайну, которую вверяет ей преступление или несчастье.
Сто раз Лорен и Морис прошли по Гревской площади, сто раз коснулись они того дома, где Женевьева жила под беспрестанным надзором Диксмера, который стерег ее, как некогда жрецы стерегли жертву, предназначенную для заклания.
Женевьева, видя себя, в свою очередь, назначенной на погибель, подобно всем высоким душам, хотела умереть, не возбуждая толков; при том же она не столько боялась за Диксмера, сколько за королеву, чтобы Морис не придал гласности своему мщению. Поэтому Женевьева молчала, как будто смерть зажала ей уста.
Однако Морис, не говоря ни слова Лорену, умолял членов страшного Комитета безопасности, а Лорен, также не говоря Морису, принял те же меры.
И за это в этот же самый день Фукье-Тенвиль поставил красные кресты против их имен, и слово "подозрительный" -- соединило их обоих кровавым объятием.