Ла-Моль переводилъ въ эту самую минуту съ Маргеритой идиллію Ѳеокрита, а Коконна, подъ предлогомъ, что и онъ Грекъ, пилъ съ Генріэттой сиракузское вино. Ученый и вакхическій разговоръ вдругъ были прерваны.
Ла-Моль и Коконна немедленно погасили свѣчи, открыли окна, выскочили на балконъ, разглядѣли въ полумракѣ четырехъ человѣкъ и начали бросать въ нихъ все, что ни попадалось подъ руку. Карлъ, самый ревностный изъ осаждавшихъ, получилъ въ плечо ударъ серебрянкою кружкою, въ герцога д'Анжу полетѣло блюдо съ апельсиннымъ компотомъ, въ Гиза жаркое изъ дичи.
Только Генрихъ не былъ раненъ. Онъ потихоньку допрашивалъ сторожа, котораго Гизъ привязалъ къ двери, и который постоянно отвѣчалъ:
-- Ich verstehe nicht.
Женщины ободряли осажденныхъ и подавали имъ разныя вещи, какъ градъ сыпавшіяся на враговъ.
-- Par hi mort du diable! воскликнулъ Карлъ, когда табуретъ надвинулъ ему шляпу на самый носъ.-- Отворить сію минуту, или я велю всѣхъ перевѣшать!
-- Братъ! сказала Маргерита тихонько ла-Молю.-- Король! сказала онъ тихонько Анріэттѣ.-- Король! король! шепнула она Коконна, который тащілъ уже къ окну сундукъ, особенно желая попотчивать Гиза.-- Король, говорю я вамъ!
Коконна оставилъ сундукъ и посмотрѣлъ вокругъ съ изумленіемъ.
-- Король? повторилъ онъ.
-- Да, король.