-- Точно! живо подхватилъ сторожъ.-- По мѣстамъ, господа, по мѣстамъ!
-- А когда будетъ судъ, какъ ты думаешь? спросилъ ла-Моль.
-- Не дальше, какъ завтра. Но будьте спокойны, все будетъ улажено.
-- Такъ обнимемся же и простимся съ этими стѣнами.
Друзья бросились другъ другу въ объятія и разошлись по своимъ комнатамъ, ла-Моль вздыхая, Коконна насвистывая пѣсню.
До семи часовъ вечера не произошло ничего особеннаго. Мрачная, дождливая ночь спустилась на башни Венсенскаго-Замка,-- ночь для бѣгства какъ-нельзя-лучше. Коконна принесли ужинъ; онъ ужиналъ съ аппетитомъ, думая объ удовольствіи мокнуть на дождѣ, стучащемъ теперь въ стѣны его тюрьмы, и готовился уже заснуть подъ глухой и однообразный вой вѣтра, какъ вдругъ ему почудилось, что вѣтеръ, которому онъ внималъ съ чувствомъ грусти, незнакомой ему, пока онъ еще не былъ въ тюрьмѣ, свиститъ страшнѣе обыкновеннаго, и что труба въ печкѣ реветъ съ какимъ-то неистовствомъ. Это явленіе повторялось всякой разъ, какъ въ верхнемъ этажѣ отворяли чью-нибудь тюрьму, особенно комнату насупротивъ. По этому шуму Аннибаль всегда узнавалъ, что скоро прійдетъ сторожъ, ибо этотъ шумъ означалъ, что онъ выходитъ отъ ла-Моля.
Но на этотъ разъ Коконна напрасно вытягивалъ шею и прислушивался.
Время шло -- никто не являлся.
-- Странно! сказалъ онъ: -- у ла-Моля отворили двери, а ко мнѣ никто не идетъ. Развѣ ла-Моль звалъ? Ужь не боленъ ли онъ? Что бы это значило?
Для плѣнника все страхъ и подозрѣніе, все радость и надежда. Прошло полчаса, прошелъ часъ, прошло полтора.