Людовик XV смотрел на все это равнодушно и терпеливо. Быть может, у него уже и была мысль сокрушить власть кардинала, но он ждал случая.
Королева, как припомнит читатель, также была в весьма худых отношениях с кардиналом, который заставлял ее иметь недостаток во всем и не оказывал ни малейшего уважения к ее требованиям. Однажды она пожелала определить одного офицера, пользовавшегося ее благоволением, в должность ротного командира одного из королевских полков и обратилась со своим ходатайством сперва к господину д'Анжервилье, бывшему тогда военным министром, который объявил, что об этом ей надобно просить кардинала Флери. Кардинал обошелся с королевой так грубо, что она, несмотря на свою всегдашнюю скромность и необидчивость, решила не скрывать на этот раз своего негодования и пожаловалась королю.
- Зачем вы не делаете так, как я? - отвечал своей супруге Людовик XV. - У этих людей я никогда ничего не прошу и просить не намерен.
Действительно, Людовик XV смотрел на себя как на какого-нибудь разжалованного, лишенного всех почестей принца крови. Он, при всей своей королевской власти, был бессилен, не имел никакого кредита при своем дворе и до такой степени иногда скучал, что не имеет ни занятий, ни работы, что однажды утром объявил о своем желании сделаться обойщиком. Герцог Жевр, находившийся в это время при короле, первым поддержал эту мысль Людовика. Он отправил тотчас в Париж курьера, который, возвратившись через два часа, привез разные материи, нитки, иголки и прочие принадлежности, нужные для обойщика.
Король немедленно принялся за работу и в один день обил четыре стула - так велико было его рвение!
В продолжение этого времени, хотя во всей Европе царствовали тишина и спокойствие, хотя не предвиделось никакой причины или, лучше сказать, повода к бедствиям и несчастьям, Франция, однако, год от года все более и более ослабевала. Провинции Менская, Перигорская, Ангумская, Беррийская, Орлеанская и Верхний Пуату, то есть наиболее богатые из всей Франции, были одержимы лихорадкой сильной, но медленной, которая их изнуряла.
Эта лихорадка была - подать, которую высасывало из их жил чистое золото, пожираемое несметными массами правительством.
Даже сама Нормандия, эта прекрасная страна, заражена была этим бедствием и много терпела от притеснений откупщиков государственных доходов (tra'itants). Все арендаторы земель и деревень были разорены, богатые помещики принуждены были посылать на полевые работы своих дворовых людей - бедственно, плачевно было тогда положение Франции! Финансы ее были истощены, народ разорен. К довершению несчастья, ей угрожал еще и голод.
В Версаль приехал Шартрский епископ. При вставании короля он произнес речь довольно свободным языком о бедственном положении дел своего отечества. За обедом у королевы на вопросы короля, в каком положении находится вверенная ему епархия, он отвечал, что в ней господствует голод и смертность, что люди питаются травой, как животные, и что после такой нищеты, которая заметна только в низшем классе народа, не замедлит настать всеобщий голод.
Королева предложила ему от себя сто луидоров для пособия несчастным, но он не принял денег.