- А я отрицаю её! - воскликнул де Тревиль. - Но у его величества есть судьи, и судьи разберут это дело.
- Совершенно верно, - сказал король. - Предоставим всё это дело судьям. Их дело судить, они и рассудят.
- Печально всё же, - вновь заговорил де Тревиль, - что в такое злосчастное время, как наше, самая чистая жизнь, самая неоспоримая добродетель не может оградить человека от позора и преследований. И армия, смею вас заверить, не очень-то будет довольна тем, что становится предметом жестоких преследований по поводу каких-то полицейских историй.
Слова были неосторожны. Но Тревиль бросил их, зная им цену. Он хотел вызвать взрыв, а взрыв сопровождается пламенем, которое освещает всё кругом.
- Полицейские истории! - вскричал король, ухватившись за слова де Тревиля. - Полицейские истории! Какое понятие вы имеете обо всём этом, сударь? Займитесь вашими мушкетёрами и не сбивайте меня с толку! Послушать вас, так можно подумать, что стоит арестовать мушкетёра - и Франция уже в опасности. Сколько шуму из-за какого-то мушкетёра! Я прикажу арестовать их целый десяток, чёрт возьми! Сотню! Всю роту! И никому не позволю пикнуть!
- Если мушкетёры подозрительны вашему величеству, значит, они виновны, - сказал де Тревиль. - Поэтому я готов, ваше величество, отдать вам мою шпагу. Ибо, обвинив моих солдат, господин кардинал, не сомневаюсь, в конце концов возведёт обвинение и против меня. Поэтому лучше будет, если я признаю себя арестованным вместе с господином Атосом, с которым это уже произошло, и с господином д'Артаньяном, с которым это, вероятно, в ближайшем будущем произойдёт.
- Гасконский упрямец, замолчите вы наконец! - сказал король.
- Ваше величество, - ответил де Тревиль, ничуть не понижая голоса, - пусть вернут мне моего мушкетёра или пусть его судят.
- Его будут судить, - сказал кардинал.
- Если так - тем лучше. Прошу, в таком случае, у вашего величества разрешения защищать его.