Д Артаньяну, чей пытливый и проницательный ум был хорошо известен, не удавалось пока, несмотря на всё желание, удовлетворить своё любопытство: найти какую-либо причину этой глубокой апатии или подметить сопутствующие ей обстоятельства. Атос никогда не получал писем, Атос никогда не совершал ни одного поступка, который бы не был известен всем его друзьям.
Нельзя было сказать, чтобы эту грусть вызывало в нём вино, ибо, напротив, он и пил лишь для того, чтобы побороть свою грусть, хотя это лекарство делало её, как мы уже говорили, ещё более глубокой. Нельзя было также приписать эти приступы тоски игре, ибо, в отличие от Портоса, который песней или руганью сопровождал любую превратность судьбы, Атос, выигрывая, оставался столь же бесстрастным, как и тогда, когда проигрывал. Однажды, сидя в кругу мушкетёров, он выиграл в один вечер тысячу пистолей, проиграл их вместе с шитой золотом праздничной перевязью, отыграл всё это и ещё сто луидоров, - и его красивые чёрные брови ни разу не дрогнули, руки не потеряли своего перламутрового оттенка, беседа, бывшая приятной в тот вечер, не перестала быть спокойной и приятной.
Тень на его лице не объяснялась также и влиянием атмосферных осадков, как это бывает у наших соседей-англичан, ибо эта грусть становилась обычно ещё сильнее в лучшее время года: июнь и июль были самыми тяжёлыми месяцами для Атоса.
В настоящем у него не было горестей, и он пожимал плечами, когда с ним говорили о будущем: следовательно, причина его грусти скрывалась в прошлом, судя по неясным слухам, дошедшим до д'Артаньяна.
Оттенок таинственности, окутывавшей Атоса, делал ещё более интересным этого человека, которого даже в минуты полного опьянения ни разу не выдали ни глаза, ни язык, несмотря на всю тонкость задаваемых ему вопросов.
- Увы! - думал вслух д'Артаньян. - Быть может, сейчас бедный Атос мёртв, и в этом виноват я. Ведь только ради меня он впутался в эту историю, не зная ни начала её, ни конца и не надеясь извлечь из неё хотя бы малейшую выгоду.
- Не говоря о том, сударь, - добавил Планше, - что, по всей видимости, мы обязаны ему жизнью. Помните, как он крикнул: «Вперёд, д'Артаньян! Я в ловушке!» А потом, разрядив оба пистолета, как страшно звенел он своей шпагой! Словно двадцать человек или, лучше сказать, двадцать разъярённых чертей!
Эти слова удвоили пыл д'Артаньяна, и он погнал свою лошадь, которая и без того несла всадника галопом.
Около одиннадцати часов утра путники увидели Амьен, а в половине двенадцатого они были у дверей проклятого трактира.
Д'Артаньян часто придумывал для вероломного хозяина какую-нибудь славную месть, такую месть, одно предвкушение которой уже утешительно. Итак, он вошёл в трактир, надвинув шляпу на лоб, положив левую руку на эфес шпаги и помахивая хлыстом, который держал в правой.