Король, как мы уже сказали, предполагал отправиться туда немедленно после заседания парламента, но после этого заседания, 23 июня, он почувствовал приступ лихорадки; всё же он решился выехать, но в дороге состояние его здоровья ухудшилось, и он вынужден был остановиться в Виллеруа.
Однако где останавливался король, там останавливались и мушкетёры, вследствие чего д'Артаньян, служивший всего лишь в гвардии, оказался разлучён, по крайней мере временно, со своими добрыми друзьями - Атосом, Портосом и Арамисом. Нет сомнения, что эта разлука, казавшаяся ему только неприятной, превратилась бы для него в предмет существенного беспокойства, если б он мог предугадать неведомые опасности, которые его окружали.
Тем не менее 10 сентября 1627 года он благополучно прибыл в лагерь, расположенный под Ларошелью.
Положение не изменилось: герцог Бекингэм и его англичане, хозяева острова Рэ, продолжали осаждать, хотя и безуспешно, крепость Сен-Мартен и форт Ла-Пре; военные действия против Ларошели открылись два-три дня назад, поводом к чему послужил новый форт, только что возведённый герцогом Ангулемским близ самого города.
Гвардейцы во главе с Дезэссаром расположились во францисканском монастыре.
Однако, как мы знаем, д'Артаньян, поглощённый честолюбивой мечтой сделаться мушкетёром, мало дружил со своими товарищами; поэтому он оказался одиноким и был предоставлен собственным размышлениям.
Размышления эти были не из весёлых. За те два года, которые прошли со времени его приезда в Париж, он неоднократно оказывался втянутым в политические интриги; личные же его дела, как на поприще любви, так и карьеры, мало подвинулись вперёд.
Если говорить о любви, то единственная женщина, которую он любил, была г-жа Бонасье, но г-жа Бонасье исчезла, и он всё ещё не мог узнать, что с ней сталось.
Если же говорить о карьере, он, несмотря на всё своё ничтожество, сумел нажить врага в лице кардинала, то есть человека, перед которым трепетали самые высокие особы королевства, начиная с короля.
Этот человек мог раздавить его, но почему-то не сделал этого. Для проницательного ума д'Артаньяна подобная снисходительность была просветом, сквозь который он прозревал лучшее будущее.