-- Почему, Плянше?
-- Да потому, что и въ тѣхъ, и въ другихъ не говорятъ громко.
-- Но отчего же ты не говоришь громко? Развѣ ты трусишь?
-- Да, баринъ, я опасаюсь, что насъ услышатъ.
-- Опасаешься, что насъ услышатъ? А между тѣмъ въ нашемъ разговорѣ нѣтъ ничего безнравственнаго, любезный Плянше, и едва ли кто найдетъ, въ чемъ бы насъ можно было упрекнуть.
-- Ахъ, баринъ, сказалъ Плянше, возвращаясь къ болѣе всего занимающей его мысли:-- сколько у этого Бонасье чего-то скрытнаго въ бровяхъ и непріятнаго въ движеніяхъ губъ.
-- Кто же заставляетъ тебя думать объ этомъ Бонасье!
-- Думаютъ, сударь, о томъ, о чемъ думается, а не о томъ, о чемъ хочется думать.
-- Это потому, что ты трусъ, Плянше.
-- Баринъ, не смѣшивайте осторожность съ трусостью; осторожность -- добродѣтель.