Если въ такія минуты собирались остальные друзья, то одно, много два слова, да и то, видимо, стоившія страшнаго усилія, составляли вкладъ Атоса въ общую бесѣду. Взамѣнъ Атосъ пилъ одинъ за четверыхъ и при этомъ только болѣе хмурилъ брови, и имъ овладѣвала глубокая грусть.
Д'Артаньянъ, пытливый и проницательный умъ котораго мы знаемъ, при всемъ желаніи удовлетворить свое любопытство, не могъ объяснить себѣ ничѣмъ причину такого упадка силъ, ни подмѣтить что-нибудь, что могло бы бросить лучъ свѣта. Атосъ никогда не получалъ писемъ и никогда не скрывалъ своихъ дѣйствій отъ друзей.
Нельзя было сказать, чтобы вино наводило на него эту грусть; напротивъ, собственно для того только онъ и пилъ, чтобы разогнать ее, хотя лекарство это не помогало, а скорѣе усиливало его тоску. Нельзя было приписать мрачное настроеніе его духа игрѣ, потому что, въ противоположность Портосу, сопровождавшему пѣснями или рѣзкими выходками колебаніе шансовъ въ игрѣ, Атосъ какъ при выигрышѣ, такъ и при проигрышѣ оставался одинаково непринужденнымъ. Однажды вечеромъ въ кружкѣ мушкетеровъ онъ выигралъ тысячу пистолей, потомъ проигралъ не только ихъ, но даже вышитый золотомъ парадный кушакъ, снова вернулъ все съ прибавкою сотни луидоровъ,-- и все это не заставило его нахмурить прекрасныя черныя брови хотя бы на полулинію; руки его не утратили своего перламутроваго оттѣнка, а увлекательная бесѣда его въ тотъ вечеръ не утратила своей прелести и непринужденности.
Не происходило это, какъ у нашихъ сосѣдей -- англичанъ, отъ вліянія атмосферическихъ явленій, потому что грусть его вообще болѣе всего усиливалась съ наступленіемъ хорошаго времени года: іюнь и іюль были самыми ужасными мѣсяцами для Атоса.
Въ настоящемъ у него не было горя; онъ пожималъ плечами, когда заходилъ разговоръ о будущемъ; тайна его была, значить, въ прошедшемъ, какъ смутно намекали д'Артаньяну.
Эта таинственность, окружавшая Атоса, дѣлала его еще болѣе загадочнымъ; глаза и языкъ ни разу не выдали его, даже въ совершенно пьяномъ состояніи и несмотря на всю ловкость разспросовъ.
-- Да, размышлялъ д'Артаньянъ,-- можетъ быть, бѣдный Атосъ теперь уже умеръ, и умеръ по моей винѣ, такъ какъ я вовлекъ его въ это дѣло; онъ не зналъ ни начала его, не будетъ знать и результата, и отъ него ему нѣтъ никакой пользы.
-- Прибавьте къ этому, баринъ, замѣтилъ Плянше:-- что, сохраненіемъ жизни мы, вѣроятно, обязаны ему. Помните ли, какъ онъ закричалъ: выбирайтесь на просторъ, д'Артаньянъ, я захваченъ! И послѣ того, какъ онъ разрядилъ свои пистолеты, какъ страшно гремѣлъ онъ своею шпагой! Можно было подумать, что это двадцать человѣкъ, или, скорѣе, двадцать взбѣсившихся чертей!
Послѣ этихъ словъ д'Артаньянъ еще болѣе подгонялъ лошадь, хотя та и безъ того мчалась въ карьеръ.
Около одиннадцати часовъ утра увидѣли Амьенъ, а въ половинѣ двѣнадцатаго подскакали къ дверямъ злополучной гостиницы.