-- Я слушаю, сказалъ д'Артаньянъ.
Атосъ сосредоточился и, по мѣрѣ того какъ уходилъ въ себя, онъ все болѣе и болѣе блѣднѣлъ; онъ былъ въ томъ періодѣ хмеля, когда обыкновенные пьяницы сваливаются и засыпаютъ. Атосъ бредилъ наяву. Этотъ лунатизмъ пьянства казался чѣмъ-то ужаснымъ.
-- Вы непремѣнно хотите этого? спросилъ онъ.
-- Я прошу васъ разсказать, сказалъ д'Артаньянъ.
-- Пусть будетъ по-вашему. Одинъ изъ моихъ друзей,-- одинъ изъ моихъ друзей, запомните это хорошенько, а не я,-- началъ Атосъ, прерывая себя съ мрачной улыбкой,-- одинъ изъ графовъ моей провинціи, т. е. Берри, благородный не менѣе Дандоло или Монморанси, влюбился, въ двадцать пять лѣтъ, въ молодую шестнадцатилѣтнюю дѣвушку, прекрасную, какъ сама любовь. Сквозь наивность ея лѣтъ пробивался острый умъ, умъ не женщины, а поэта: она не нравилась, а опьяняла. Она жила въ небольшомъ городкѣ, гдѣ брать ея былъ священникомъ.
Оба были чужими въ странѣ и пріѣхали неизвѣстно откуда; никто о нихъ не зналъ, но никому и въ голову не приходило разспрашивать при видѣ ея красоты и благочестія ея брата. Какъ бы то ни было, но всѣ считали, что они хорошаго происхожденія. Мой другъ, бывшій владѣльцемъ края, могъ бы, по своему желанію, соблазнить ее или взять силою но праву сюзерена: кто явился бы на помощь двумъ иностранцамъ, никому неизвѣстнымъ? Къ несчастію, онъ былъ честный человѣкъ, женился на ней. Дуракъ, простофиля, глупецъ!
-- Почему глупецъ, если онъ любилъ ее? спросилъ д'Артаньянъ.
-- Не перебивайте, сказалъ Атосъ -- Онъ привезъ ее въ свой замокъ, сдѣлалъ первой дамой въ провинціи, и, нужно отдать ей справедливость, она держала себя превосходно...
-- Ну? спросилъ д'Артаньянъ.
-- Однажды, когда она была на охотѣ со своимъ мужемъ, продолжалъ Атосъ тихимъ голосомъ,-- она упала съ лошади и съ ней сдѣлался обморокъ; графъ бросился на помощь, а такъ какъ она задыхалась въ платьѣ, то онъ распоролъ его кинжаломъ и обнажилъ ей плечо... Догадайтесь, что у нея было на плечѣ, д'Артаньянъ? вдругъ спросилъ Атосъ съ взрывомъ хохота.