Император замедлил шаг, затем, увидев, что я продолжаю стоять с непокрытой головой, направился ко мне, слегка прихрамывая из-за какой-то старой раны. Я хорошо рассмотрел царя и заметил ту перемену, которая произошла в нем с тех пор, как девять лет назад я увидел его в Париже.
Лицо его, такое открытое и веселое прежде, носило теперь явные следы болезненной грусти. Видно было, что он, как поговаривали, страдает меланхолией. Но вместе с тем его черты дышали такой добротой, что я решился сделать шаг вперед.
- Ваше величество... - сказал я.
- Что вы хотите?
- Ваше величество, разрешите подать вам прошение.
Я достал из кармана бумагу. Лицо государя омрачилось.
- Известно ли вам, сударь, - сказал он, - что я нарочно уезжаю из Петербурга, чтобы избавиться от этих прошений?
- Знаю, ваше величество, - отвечал я, - и не отрицаю смелости своего поступка. Но, быть может, для этого прошения вы сделаете исключение, потому что оно содержит ходатайство очень важного лица.
- Кого же именно? - спросил император.
- Августейшего брата вашего величества, его императорского высочества великого князя Константина.