Христина вытерла слезы и, немного помолчав, сказала:
-- Не будем больше говорить об этом. Ты сейчас сказал мне много разумного. Ты жаловался на свое одиночество, и ты был прав. Человек с твоими достоинствами должен жить среди людей. Жить одним только сердцем годится только для женщин. Но я буду уметь любить тебя. Я не хочу поглотить всего тебя! Я не хочу ничего от тебя отнять такого, чем ты можешь служить людям! Не будем навеки хоронить себя в этом замке. Будем приезжать сюда, когда тебе захочется, когда ты будешь ощущать желание отдохнуть. Поедем в Берлин, во Франкфурт, туда, где ты можешь применять твои высшие способности, туда, где тебя будут так ценить, как здесь тебя любят.
-- Но, моя милая крошка, -- сказал Юлиус, обнимая ее, что скажет мой отец, который нам подарил этот замок, если наши поступки будут иметь такой вид, как будто бы мы пренебрегаем его подарком?
-- Ну, хорошо, -- возразила она. -- Но ведь мы, не покидая замка, все-таки можем время от времени бывать в Гейдельберге. Ты мне рассказывал о студенческой жизни, и я знаю, как она бывает иногда весела и одушевлена. Ты, может быть, с сожалением вспоминаешь о ней. Нет ничего легче, как завести квартиру в городе. Ты можешь снова погрузиться в свои занятия, будешь видаться с прежними товарищами, участвовать в их пирушках, заниматься в университетской библиотеке.
-- Это невозможно, моя милая. Как же я буду вести студенческую жизнь, имея жену и ребенка?
-- Ты мне во всем отказываешь, Юлиус, -- сказала Христина со слезами на глазах.
Самуил, стоящий в отдалении, подошел к ним и сказал:
-- Юлиус прав, сударыня. Бургграф Эбербах никак не может вновь сделаться студентом, и Ландек не может явиться в Гейдельберг. Но не хотите ли, чтобы Гейдельберг пришел в Ландек.
-- Что ты хочешь сказать? -- спросил Юлиус.
-- Я хочу сказать, что твоя супруга могущественнее самого Магомета, и что гора приближается к ней.