Затем победители начали выбивать окна и двери.
Затем -- излишняя роскошь усилий -- попробовали, в качестве развлечения, разрушить кое-где и само здание.
В то время, как они предавались столь полезным удовольствиям, им дали знать, что академический совет собрался судить главарей погрома.
-- А! Нас судит академический совет? -- прошипел Самуил. -- Хорошо же! Так мы сами сейчас вынесем приговор этому совету. Эй, вы! -- закричал Самуил. -- Фуксы и финки, постерегите-ка там, у выхода на улицу. Сейчас начнем обсуждение условий сеньоров.
Сеньоры собрались в приемной комнате тюрьмы.
Самуил тотчас же обратился к товарищам с речью. На этот раз речь его была кратка, дышала воинственностью, одним словом, напоминала слог Тацита. Он говорил под доносившийся с улицы гул и отдаленный барабанный бой, и ни один из двадцатилетних римских сенаторов не рискнул вставить своего замечания.
"Слушайте! Нам нельзя терять ни минуты. Бьют сбор. Сейчас явятся войска. Значит, надо решать немедленно. Предлагаю вам следующее.
У нас есть много комбинаций: поджог лавки Мюльдорфа, наказание городских толстосумов и т. п. Я не спорю, каждая месть имеет свою прелесть. Но все это вызовет, пожалуй, столкновение с войсками, кровопролитие, потерю дорогих друзей. Не лучше ли достигнуть тех же результатов, но, так сказать, мирным путем?
Чего мы добиваемся? Наказания бюргеров. Ну так есть средство наказать их более чувствительным образом, чем битье стекол да поджег какого-то хлама. Мы можем разорить Гейдельберг в какие-нибудь четверть часа. И для этого нам следует сделать только одно: оставить город.
На чьи средства существует Гейдельберг, если не на наши? Кто кормит портных? Те, которые носят их платья. А сапожников? Кто носит сапоги. А колбасников? Потребитель их товара.