-- Увы, сударыня! -- отвечала кормилица. -- Еще не прошло и полчаса.
А ребенок все метался.
Христина опять сбегала в залу, позвонила и вернулась к колыбели.
Каждая минута казалась ей вечностью. Она не могла усидеть на месте. Кровь стучала у нее в висках. Она то становилась на колени у колыбели, то вскакивала и принималась ходить по комнате. Она тряслась, как в лихорадке, ее волосы растрепались, взгляд стал какой-то сумрачный, при каждом шорохе она вздрагивала, думая, что это идет Самуил.
-- Неужели он не придет, и ребенку придется умереть? -- говорила она с раздражением.
Она снова прошла в залу и собиралась нажать кнопку еще раз, как вдруг панно быстро открылось.
Явился Самуил.
В другое время один вид его привел бы Христину в испуг. Губы его были сжаты, взор неподвижен, он был сосредоточен, бледен, холоден, на его лице лежал отпечаток какой-то неумолимой решимости. Казалось, в нем замерли все человеческие чувства. Рассудок, сердце -- все уступило место воле, и эта воля была суровая, непреклонная, железная, роковая, страшная, смертельная.
Но Христина даже и не взглянула на него. Она прямо бросилась ему в ноги.
-- У меня умирает ребенок, господин Гельб! Спасите его! -- вскричала она.