Было четверть первого пополуночи.
-- Так и есть, -- прошептала Христина. -- Как раз час проклятой сделки. Он должен был умереть не иначе, как в этот час. То была адская сделка, которую господь не мог простить.
И она повалилась на колени у колыбели, чтобы прильнуть губами еще раз к холодеющему трупику.
Вероятно, она слишком сильно ударилась коленями о дубовый паркет, так как ей показалось, что у нее что-то оборвалось внутри, и она почувствовала какую-то внутреннюю дрожь.
-- Неужели начинается? -- промелькнуло в ее уме, и она смертельно побледнела. -- Ничего нет невероятного: идет уже восьмой месяц.
В то время как она, дрожа всем телом, старалась встать на ноги, в комнату вошел барон, который поспешил приехать, получив от доктора извещение об опасном положении ребенка.
В руках у него было письмо.
-- Вы опоздали, батюшка, -- сказала Христина, указывая рукою на ребенка. -- Он только что скончался.
-- Но я несу тебе утешение, дорогая моя дочь: Юлиус едет домой!
Христина быстро вскочила на ноги.