-- Я согласен, -- отвечал Юлиус.
-- Хорошо, -- произнес голос таинственного незнакомца. -- Ну а вы, Самуил Гельб, вы колеблетесь?
-- Я? Да, -- отвечал Самуил. -- Я раздумываю о том, что в сию минуту обращаетесь к нам двоим точь-в-точь с таким же требованием, с каким только что обращались к тем двум, и я тщетно стараюсь уяснить себе, зачем вы натравливаете двух своих на двух своих же. До сих пор я думал, что Тугендбунд был основан не для того, чтобы устраивать петушиные бои, а для чего-то другого, более серьезного.
-- Дело идет не о том, чтобы шутить и развлекаться, -- возразил на это замаскированный, -- а о том, чтобы покарать виновных. Мы не обязаны давать вам никаких объяснений. Но будет небесполезно, если вы поймете причины нашего постановления. Дело идет о том, чтобы избавить союз от двух ложных братьев, которые предают нас. Союз оказывает вам честь, отдавая вам в руки свою мстительную шпагу.
-- Но, позвольте, кому она вручается, эта шпага, нам или им? -- спросил Самуил. -- Кто поручится нам за то, что вы от них, а не от нас желаете избавиться?
-- Ваша совесть. Мы хотим нанести удар двум предателям, и вы сами лучше, чем кто-либо другой должны знать, вы или не вы эти предатели.
-- А разве вы не можете по ошибке считать нас предателями, хотя бы на самом деле мы вовсе ими не были?
-- О, легковерный брат. Если бы мы против вас устраивали эту дуэль, с какой стати мы поставили бы вас лицом к лицу с вашими противниками? С какой стати мы сделали бы вас тайными свидетелями переговоров с ними? Мы отдали бы им наш приказ в строгой тайне, они бы вас оскорбили и вызвали, вы люди храбрые, вы приняли бы вызов, вы дрались бы с ними, и вам осталось бы совершенно неизвестным наше участие во всем этом деле. Но ведь мы поступили совсем наоборот. Мы предупредили вас обо всем за десять дней. Вы были в отпуске у себя на родине во Франкфурте, когда наш курьер вызвал вас на двадцатое мая, внушив вам при этом, чтобы вы хорошенько поупражнялись в обращении со шпагой, так как двадцатого мая вам предстоит бой на смерть. Согласитесь сами, что такой образ действий никак нельзя считать ловушкой.
-- Но если Франц и Отто предатели, так почему же вы приказываете нам только ранить их, а не убить? -- спросил Самуил, у которого кроме всех этих сомнений скрывалась еще какая-то мысль.
Человек в маске только одну минуту оставался в нерешительности, потом, обменявшись какими-то таинственными жестами с другими замаскированными, он сказал: