Юлиус в это время думал:
-- Теперь одиннадцать часов. Она должна быть в часовне, она может быть молится за меня. Это, вероятно, ее молитва спасла меня сейчас.
Когда раздался сигнал к возобновлению действий, то он совершенно настроился к предстоявшей минуте.
Дуэль продолжалась.
На этот раз Дормаген даже не слышал издевательств Самуила. Он до того рассвирепел, что преследовал только одну цель -- заколоть противника и забывал даже думать о самом себе. От раздражения руки его тряслись, и удары были скорее сильные, чем правильные. Он доходил до исступления.
Самуил замечал все и только подливал масла в огонь. Он и сам изменил тактику. Куда девалось его спокойствие и равнодушие? Он скакал, махал шпагой, делал отчаянные прыжки, перебрасывал шпагу из одной руки в другую, притворялся испуганным... Все это сопровождалось едкими, насмешливыми фразами и только еще более разжигало злость Дормагена, который начинал уже терять голову.
Вдруг Самуил воскликнул:
-- А ну-ка, господа, скажите, на какой глаз окривел Филипп Македонский?
В это время он продолжал проделывать с Отто те же, изводившие его вконец, приемы.
-- Помнится мне, как будто бы на левый глаз. Филипп, отец Александра Македонского, осаждал город... город, ей-богу, не припоминаю, какой город. Стрелок из города взял стрелу, написав на ней предварительно: в левый глаз Филиппа. И стрела как раз угодила в цель. Только вот что, черт возьми. Почему левый глаз, а не правый?