-- Зачем ты говоришь мне все это так поздно? -- заметил недовольным тоном Юлиус.
И он быстро поворотил лошадь обратно в Гейдельберг.
-- Стой! -- закричал Самуил. -- Тебе незачем ехать в Гейдельберг за книгой и за игрушкой: и то, и другое здесь.
-- Каким образом?
-- Очень просто, у меня в чемодане.
-- О! Как я тебе благодарен! -- сказал Юлиус. -- Ты просто прелесть!
-- Вот видишь, дорогой, надо действовать политично с твоей барышней. Я тебе помогу. Предоставь только тебя самому себе и ты, того и гляди, сейчас же ударишься в сентиментальную меланхолию. Пройдет год, а ты все только будешь вздыхать да краснеть, как в первый день вашего знакомства. Но будь спокоен: я с тобой. Смотри, какое самопожертвование с моей стороны, ведь я тебе не делаю ни малейшей конкуренции, так и быть, я уж беру себе Гретхен. Козья пастушка злится на меня, она инстинктивно боится меня, почти обругала меня, а это меня задевает за живое. Я-таки поставлю на своем. Я ей не нравлюсь, зато она мне нравится! Кто из нас одержит верх, посмотрим! Хочешь на пари? Пришпорим лошадей и начнем охоту за красотой, увидишь, как я перескачу через все препятствия.
Но Юлиус заметил ему серьезно:
-- Слушай, Самуил, чтобы между нами никогда, никогда не было больше разговора о Христине.
-- Что же, разве ты находишь, что я не так выговариваю ее имя, что ли. Почему ты не хочешь, чтобы я выражал словами твои затаенные мысли? А так как я полагаю, что ты едешь в Ландек не исключительно для господина Шрейберз и Лотарио, то могу же намекнуть на то, что это делается ради Христины.